Мариус ничего не отвечал.

— Ах, — продолжала она, — у вас рубашка изорвана. Я вам зашью ее… Но вы как будто не рады видеть меня? — прибавила она упавшим голосом.

Мариус все молчал. Девушка тоже на минуту замолчала, потом вдруг воскликнула:

— А если б я захотела, то могла бы сделать, чтобы у вас был довольный вид!

— Да? — встрепенулся молодой человек. — Что вы хотите этим сказать?

— Вы прежде говорили мне «ты», почему же теперь не говорите так?

— Ну, хорошо, что же ты хочешь сказать мне?

Она закусила губу и, видимо, колебалась, как бы выдерживая внутреннюю борьбу, потом сказала:

— Ну, все равно. Будь что будет!.. Вы выглядите таким грустным, а я хочу чтобы вы были веселы. Обещайте мне только, что вы засмеетесь. Я хочу видеть, как вы засмеетесь, и хочу слышать, как вы скажете: «Вот это хорошо!» Бедный господин Мариус! Помните, вы мне обещали дать все, чего захочу?

— Помню, помню! Но говори скорее, что имеешь мне сказать.

Девушка взглянула ему прямо в глаза и медленно проговорила:

— У меня есть адрес…

Мариус побледнел. Кровь отлила у него от лица.

— Какой адрес? — спросил он, не решаясь верить своей догадке.

— Тот самый, который вы у меня просили. — И, сделав над собой усилие, добавила: — Вы сами знаете какой.

— Неужели у тебя… — с трудом произнес Мариус и не закончил вопроса.

— Ну да, адрес барышни.

Выговорив эти слова, девушка тяжело вздохнула. Мариус вскочил со своего места и порывисто схватил ее за руку:

— О, как это хорошо!.. Веди меня! Требуй с меня, чего хочешь!.. Где же он?

— Пойдемте со мной, — отвечала она. — Я не знаю в точности улицы и номера дома, но могу указать дом по виду. Это на другом конце Парижа. Пойдемте.

Она выдернула у молодого человека свою руку и прибавила с таким выражением, которое тронуло бы всякого другого, кроме Мариуса, ничего не замечавшего в эту минуту:

— Ах, как вы рады!

Лицо Мариуса омрачилось. Он снова схватил девушку за руку и произнес:

— Поклянись мне в одном.

— Что такое! — с изумлением воскликнула Эпонина. — Чего вы требуете от меня?.. Ах да, — вдруг поняла она. — Вы хотите, чтобы я дала клятву? — И она засмеялась.

— Твой отец… Эпонина, поклянись мне, что ты не скажешь этого адреса своему отцу!

Она обернулась к нему с видом крайнего удивления.

— Эпонина! — повторила она. — Откуда вы знаете, что меня зовут Эпониной?

— Обещай то, что я прошу тебя!

Она как будто не слышала его.

— Как это мило! — сказала она. — Вы назвали меня Эпониной!

Мариус схватил ее за обе руки.

— Да отвечай же мне, ради бога! — крикнул он. — Слушай же, что я тебе говорю: поклянись мне, что ты не скажешь своему отцу этого адреса!

— Моему отцу? — повторила она. — Ах да: моему отцу… Будьте спокойны, отец сидит в тюрьме… Да потом, разве я уж так интересуюсь моим отцом?

— Но ты не даешь мне обещания, которого я прошу!

— Да пустите же меня! — со смехом проговорила она. — Зачем вы так трясете меня за плечо!.. Ну, хорошо, хорошо, обещаю… клянусь вам… Не все ли мне равно?.. Не скажу адреса отцу. Ну, теперь вы довольны?

— И никому другому не скажешь? — приставал Мариус.

— Никому.

— Так веди меня теперь.

— Вы хотите сейчас идти?

— Конечно, сейчас!

— Идемте… О, как он доволен! — с подавленным вздохом заметила она.

Сделав несколько шагов, она остановилась и сказала:

— Вы напрасно идете со мной почти рядом. Идите подальше от меня и не показывайте вида, что следуете за мной. Нехорошо, если увидят такого прекрасного молодого человека в обществе такой женщины, как я.

Никакой язык не в состоянии передать то, что заключалось в слове «женщина», произнесенном этим ребенком.

Пройдя еще несколько шагов, она снова остановилась. Когда Мариус поравнялся с ней, она проговорила, не оборачиваясь:

— Кстати, помните, вы мне обещали дать что-нибудь?

Мариус пошарил у себя в кармане. У него ничего не было кроме тех пяти франков, которые он занял для старика Тенардье. Он их достал и сунул в руку девушке.

Она разжала пальцы, так что монета покатилась на землю, и, мрачно взглянув на него исподлобья, процедила сквозь зубы:

— Мне не нужно ваших денег.