Если вы камень — будьте магнитом. Если вы растение — будьте мимозой. Если вы человек — будьте любовью.

Для любви всего мало. Имеешь счастье — хочешь рая; имеешь рай — хочешь самого неба.

О вы, любящие, ведь все это находится в самой любви! Умейте только открыть. В любви столько же созерцания, сколько на небесах, и столько же, если не более, блаженства.

Приходит ли еще она когда-нибудь в Люксембургский сад? — Нет. — Не в этой ли церкви она слушает мессу? — Нет, она более не бывает в этой церкви. — Живет ли она еще в том самом доме? — Нет, она переехала. — Где же она живет теперь? — Этого она никому не говорила. Как ужасно не знать местопребывания своей души!

В любви есть своя доля ребячества; другие страсти сопряжены с мелочностью. Позор тем страстям, которые делают человека мелким. иЧесть и слава той страсти, которая делает его ребенком!

Знаете ли вы, что со мной случилось? Я нахожусь во тьме. Одно существо скрылось от меня и захватило с собой все небо со всеми его светилами.

О, лечь рядом в одну могилу, рука об руку, и во мраке чувствовать нежное пожатие любимой руки — это было бы для меня вполне достаточно на всю вечность.

Вы, страдающие оттого, что любите, любите еще сильнее. Умирать от любви — значит жить.

Любите! К этой муке примешивается искрящееся во мраке блаженство. Есть восторг и в агонии.

О, радость птиц! Они поют, потому что у них есть гнезда.

Любовь — небесное дыхание воздухом рая.

Глубокие сердца, мудрые умы! Берите жизнь такою, какою ее создал Бог. Эта жизнь не что иное, как долгое испытание, непонятная нам подготовка к неизвестному назначению. Это наше истинное назначение начинает открываться нам при первом шаге к могиле. Только тогда нам является нечто, и мы начинаем различать конечное. Конечное — вдумайтесь в это слово! Живущие видят одно бесконечное; конечное проявляется только умершим. В ожидании этого любите и страдайте, надейтесь и созерцайте. Горе тому, кто любил одни тела, формы, явления! Смерть все у него отнимет. Старайтесь любить души, и вы обретете их вновь за гранью могилы.

Я встретил на улице молодого, очень бедного человека. Он был в старой шляпе, в сильно поношенном платье, с продранными локтями; сквозь его плохую обувь проникала вода, а сквозь его душу сияли звезды.

Какое великое дело быть любимым! Но еще большее — любить! Силою страсти сердце становится героическим. Оно тогда проникается лишь самым чистым, опирается только на самое возвышенное и великое. В нем не может возникнуть никакой недостойной мысли, как в леднике не может завестись крапивы. Душа, возвысившись и просветлев, становится недоступной страстям и низменным волнениям. Она царит над земными облаками и тучами, над сумасбродством, ложью, ненавистью, тщеславием, нуждою и всеми бедствиями. Она обитает в небесной лазури и так же мало чувствует силу глубоких, скрытых потрясений судьбы, как горные вершины — силу потрясений Земли.

Если бы не было ни одного любящего существа, погасло бы само солнце.

По мере того как Козетта читала, она все более и более задумывалась и погружалась в сладкие грезы. Как раз в то мгновение, когда она, дочитав последнюю строку, подняла глаза от тетради и машинально взглянула на садовую решетку, красавец-офицер, как всегда в это время, с торжествующим видом проходил мимо садовой решетки. Козетта вдруг нашла его безобразным.

Она снова занялась тетрадью. Почерк казался ей очаровательным. Все было написано одной рукой, но разными чернилами, то бледными, то очень черными. Очевидно, все это было написано не в один день и не подряд; эти мысли заносились сюда понемногу, по мере их возникновения, беспорядочно, без цели, случайно, как попало. Козетта никогда не читала ничего подобного. Эта рукопись, в которой для нее было более ясного, чем темного, производила на нее впечатление полуоткрытого святилища. Каждая из этих таинственных строк казалась ей огненной и наполняла ее сердце волнами какого-то особенного света. Воспитывавшие Козетту часто говорили ей о душе, но никогда не упоминали о любви. Это выходило вроде того, как если бы стали говорить о головне, не упоминая об огне. Эта рукопись, величиной всего в пятнадцать страничек, вдруг с бесконечной нежностью раскрыла перед нею любовь, страдание, судьбу, жизнь, вечность, начало и конец — словом, все, чего она не знала. Перед ней вдруг точно разжалась чья-то крепко стиснутая рука и бросила ей сноп лучей. Она чувствовала в этих строках пылкую, страстную, великую и честную душу, твердую волю, необъятное горе и безграничную надежду, измученное сердце и бесконечную восторженность. Что именно представляла собой эта рукопись? Письмо? Да, письмо без адреса, без подписи, без упоминания имени — письмо, вылившееся прямо из сердца, вполне бескорыстное, письмо загадочное, правдивое; весть любви, достойная быть принесенной ангелом и прочитанной весталкой; обращение из небесных сфер; объяснение в любви призрака, тени. В этом письме чувствовался некто далекий, измученный, но покорный, быть может готовый искать убежища в смерти и посылавший другому существу открытие тайны судьбы, ключ жизни, любовь. Видимо, это было написано на краю могилы, со стремлением к небу. Эти строки, одна за другою упавшие на бумагу, были словно каплями изливавшейся души.

Но от кого же шли эти строки? Кто мог написать их? И Козетта, не колеблясь ни одного мгновения, решила, что это могло быть написано только одним человеком — им!

Душа ее снова озарилась светом, и в ней все ожило. Она почувствовала невыразимую радость и глубокое смущение. Да, он, именно он писал это! И он был здесь! Это его рука просунулась сквозь решетку, его, а ничья другая! В то время, как она начала забывать о нем, он ее разыскивал! Но в самом ли деле она начинала забывать его? Нет, неправда! Она, должно быть, сходила с ума, если это могло ей показаться хоть на одну минуту! Она всегда его любила, всегда боготворила. Огонь только на поверхности подернулся пеплом, но под этим пеплом продолжал тлеть, ожидая лишь случая, чтобы вспыхнуть с новой силою. И вот этот случай пришел: сердце ее вновь запылало. Эта тетрадь была точно искра, перенесшаяся из его души в ее душу и воспламенившая ее. Она проникалась каждым словом рукописи и шептала про себя: «О да, я узнаю это: ведь это повторение того, что я раньше читала в его глазах!»

Когда она заканчивала чтение тетради в третий раз, поручик Теодюль опять прошел мимо решетки, звеня своими шпорами. Козетта невольно снова взглянула на него и теперь нашла его пошлым, глупым, ничтожным, неприятным, наглым и безобразным. Офицер счел нужным улыбнуться ей. Она со стыдом и негодованием отвернулась. Ей очень хотелось бросить ему что-нибудь в голову.

Она убежала из сада в дом и заперлась там в своей спальне, чтобы еще раз перечитать тетрадь, выучить ее наизусть и помечтать. Заучив почти каждое слово на память, Она поцеловала рукопись и спрятала ее у себя на груди.