— Поздравьте, если угодно.

— Вы что же, не рады награде?

— Не дурачься, Валерка. Не до этого.

— Брось хандрить. Это тебе не идет, Карпухин. Он же любит свою дочь и никогда не сделает так, чтобы ей было плохо. А ей без тебя плохо, можешь мне поверить…

— Ну да, конечно, инженеру человеческих душ известно… Но ведь вероломные люди способны на все. А он вероломен, твой товарищ гвардии старшина. Со скрипкой-то как повернул?

— Погоди, дай срок, сам ее в тумбочку перенесет.

Генка пожал плечами.

— Ты его не знаешь.

— И ты тоже…

Беспроволочный телеграф и в армии работает безотказно. Еще до нашего возвращения в городок его население — и воинское, и штатское — со всеми подробностями уже знало о том, какими высокими почестями отметил Министр обороны танкистов первой танковой. Весь городок высыпал нас встречать. В окружении малышни возле шлагбаума стояла Маша. Держала в руках по букетику садовых ромашек. Один букет, понятно, родителю. А второй?.. Но это даже не загадка. Ломать голову, чтобы догадаться, кому она приготовила второй букет, не надо. Все же ясно, Карпухин.

Счастливый ты парень, Карпухин! Хоть и рыжий, а счастливый.

Вечером я мучился над заметкой в газету о ротных учениях. Давненько не занимался этим делом. Решил послать в групповую газету. Сочинил на целых пяти страницах. Запечатал в конверт и не поленился к штабу сбегать, чтобы опустить в почтовый ящик.

Утром подошел к газетной витрине, а там чуть ли не на всю первую страницу снимки, статья большущая. И все про нашу роту, про награды министра. Оказывается, на полигон корреспонденты приезжали. Старался, целый вечер ухлопал… И все зря.

На моей тумбочке — четыре письма. Два из дому. Третье от Наташки Сурковой. Значит, опять приходила к маме. Настойчивая! От кого четвертое — не разобрать. Вместо фамилии на обратном адресе непонятная закорючка. Разрываю конверт. «Здравствуй, Валерий Климов, с приветом к тебе Сухоедов Андрей». Вот так номер, Андрюха-очкарик объявился.

Когда-то мы считались приятелями. Вместе поступали в речной техникум, были в одной группе. Андрюха на первых порах прямо льнул к нам с Генкой. Он был приезжим и жил в общежитии, но частенько, увязавшись за нами, приходил к нам домой и, засидевшись допоздна, оставался ночевать. Товарищи по комнате его почему-то не любили, и, быть может, оттого, что он был отвергнут ими, мы старались его приветить, хотя, если начистоту, некоторые выходки, высказывания настораживали, а иные были просто отталкивающими.

Как-то, на лабораторной по физике, он сунул мне в руки местную «Вечерку» и, ткнув пальцем в заметку под заголовком «Благородный поступок», попросил:

— Прочти.

В заметке рассказывалось о том, как в день получки кассир-общественник одного из цехов механического завода возвратил в заводскую кассу большую сумму денег, ошибочно выданных ему при получении зарплаты для рабочих своего цеха.

— Ну и что? — спросил я Андрея, прочитав заметку.

— Как что? По-моему, общественник этот того, — он покрутил пальцем у виска, — чокнутый. Ему богатство в руки привалило, а он сам от него отказался.

— Ты бы не отказался?

— Конечно нет. Нашел дурака. Что я, своровал, что ли?

— А если бы того, кто тебе деньги выдал, под суд за недостачу? Да в тюрьму?

— А я при чем? Считай лучше.

Слушавший наш разговор Карпухин не выдержал.

— Ну и гад же ты, Андрюха, — резко сказал он.

Сухоедов хрипло засмеялся, будто икота на него напала.

— Так я и знал. Шутить любишь, а сам шуток не понимаешь. Шучу я…

— Шути, да знай меру, — отходчиво заметил Генка, — а то от них запах вонючий, от шуток твоих.

Осенью, как водится, до начала занятий весь техникум на целый месяц уезжал на картошку. Андрюха в поле работал первые три дня, а потом — то у него живот схватит, то голова разболится, то очки потеряет, то телефонный разговор с домом — надо на станцию ехать. С этим все смирились, и его оставляли в деревне. И так продолжалось два сезона. Только на втором году узнали, чем он занимался, оставаясь в деревне. Оказывается, шабашничал на приусадебных участках. Мы — в поле, а он — по домам, свои услуги одиноким хозяйкам предлагает. По полтиннику за вырытый мешок картошки. Да и не узнали бы, если бы не его жадность. Взял у одной бабуси плату вперед, а на работу не вышел, на самом деле заболел. Бабка-то вечером и заявись, когда мы с поля вернулись. Словно уж на сковородке выкручивался Сухоедов. Не выкрутился. Из техникума его выдворили.

И вот его письмо. О чем он может написать? Что нас связывает? Где достал мой адрес?

«… Не удивляйся, что пишу тебе. Вспомнил старую дружбу…» В тайге твоя дружба, на луну воет… «Зашел к вам домой, тетя Лиля сказала, что ты служишь вместе с Карпухиным, и дала адрес. Пишу тебе — Карпухин, знаю, меня не любит… Я, как ушел из техникума, побывал во многих местах. Поначалу устроился в лесхозе — ничего: спецовку дают, на работу возят, но платят не ахти. Подался на пасеку в колхоз. Не жизнь, а сплошной мед, если б пчелы не кусали. Короче говоря, вернулся в Средневолжанск, поступил на железную дорогу, устроился проводником в купейный вагон. Курсирую до Ташкента и обратно. Житуха — лучше не надо. Тугриков хватает, надо только знать, что туда везти, а что оттуда. От армии освобожден по чистой — зрение… А вы, значит, не отвертелись. Теперь два года псу под хвост. Жалко мне вас…»