Нищие приходили в нашу пусту каждый день без исключения, иной раз по нескольку человек. В большинстве своем это были откровенные и непритязательные попрошайки, состояние которых нетрудно себе представить, памятуя, что они не жалели труда идти пешком десять-пятнадцать километров, чтобы перед какой-нибудь батрацкой кухней пропеть свою горестную молитву или песню с просьбой о подачке. И получить корку хлеба или луковицу… Ведь этим они не покрывали даже затраты сил. Большинство их мы знали. Это были подорвавшие на работе свое здоровье или потерявшие вследствие несчастного случая трудоспособность батраки. Они обходили округу по определенному маршруту и через определенные промежутки времени появлялись у нас снова, точно платные стражи человеческого страдания. «А где же дядя Андраш?» — спрашивали мы, когда кто-нибудь из них долго не появлялся. Дядя Андраш замерз: его нашли мертвым где-то в канаве… Однажды собаки притащили в пусту обгрызенную человеческую ступню.

К этой же категории относились и бродяги, хотя они и не ходили по домам. Они являлись всегда вечером и просились только на ночлег. Им отвели постоянное место — небольшой сарайчик, пристроенный к телятнику, сюда привел их староста пусты, предварительно обыскав и отобрав у них спички, трубки, ножи.

Это были здоровые, полные сил мужчины, попадались среди них и одетые в господское платье, правда, не так уж много господского сохранилось в их шляпах и полосатых брюках после долгих скитаний по пустам. Они садились на порог и рассказывали, что происходит на белом свете. А свет этот был загадочен и грозен. Со страхом вглядывался я вдаль, в тот мир, откуда люди либо приезжали в каретах, либо еле волочили ноги от жажды и голода. Мы слушали страшные истории о неверных женах, жестоких братьях, беспощадных городах и тюрьмах. Батраки покачивали головами и почитали себя счастливыми: у них по крайней мере есть хоть крыша над головой. Бродяга вздыхал и с долгим немым взглядом принимал крынку простокваши или чашку супа, которые в конце концов ему всегда приносила какая-нибудь жена батрака. Приходили и пророки с длинными, до пояса, волосами, с безумными глазами, со здоровенной Библией в торбе. Приходили поэты-декламаторы, шпагоглотатели и музыканты.

Затем, уже значительно реже, — точильщики, медвежатники, а однажды забрел к нам человек с обезьяной, которая, хоть и была на медной цепи, ухитрялась хватать и пожирать выложенные на подоконники недозрелые помидоры; приходили и скупщики домашней птицы, старьевщики, а как-то раз явилась даже артистка с пером на шляпе, но тоже пешком. Потом, правда, выяснилось, что это просто бродячая проститутка, берущая плату за свои услуги натурой, совсем как, скажем, бродячий сапожник; являлись босняки, холостильщики и торговцы фруктами в больших повозках с плетеным кузовом, эти давали за корзину пшеницы корзину сливы, поскольку у батраков никаких фруктовых деревьев, разумеется, не было и в помине; кроме того, приходили скупщики свиней и телят и разные цыгане: мастера по изготовлению корыт, гадалки на картах и без карт и такие, которые крали просто и беззастенчиво; бывали и обозы, едущие на ярмарку, а также свадебные поезда, которые следовали из одной деревни в другую, эти только проносились над пустой и бросали нам сдобные булки и баранки; и был даже один коробейник — дядя Шаламон из Дорога. Приходил он к нам по понедельникам в полдень, насвистывая, похоже просто по традиции или для собственного удовольствия, нечто вроде вступительного марша, поскольку все и так хорошо знали, зачем он пришел. Он снабжал пусту всем, от наперстка и ленточки до топора, за любую компенсацию, какую только можно было себе представить. Его узел быстро рос. Мне всегда вспоминается муравей, бегущий с ношей, раза в три большей его самого, когда я воспроизвожу в своей памяти фигуру дяди Шаламона, вижу, как он, согнувшись под своим огромным узлом, бежит по горным тропам так легко, словно спускается к нам в долину на воздушном шаре.

Наша бабушка любила дядю Шаламона, подолгу разговаривала с ним даже в разгар страды и ставила его в пример мужчинам нашей семьи, к немалому их удивлению, как человека, который многого добился. Она считала его образованным и прислушивалась к его советам, особенно в сложных вопросах продажи поросят. Впрочем, дядю Шаламона любила вся пуста. Не помню, чтобы кто-нибудь сказал ему хоть одно обидное слово. Более того, батраки даже покровительствовали ему, как всякому пришлому, бездомному, безродному бродяжке. Евреем в их глазах он стал только тогда, когда в закономерном итоге своей карьеры открыл магазин в собственном доме. Его сына, который уже разговаривал с людьми на «вы» и продолжал дело отца, разъезжая в коляске, презирали, считали нищим; однажды ему показали дорогу на гнилой мост, и когда он благополучно полетел в реку, и пальцем не пошевелили, чтобы спасти его.

Один раз мы видели даже аэростат. Величиной с резиновый мячик, он висел в воздухе где-то очень далеко над Вайтой, сверкая в лучах закатного солнца. Вся пуста высыпала на улицу: аэростату дивились, словно какому-то неземному явлению.

Знахари приходили тайно, так уж полагалось им по их ремеслу, хотя весть об их прибытии разносилась по всей пусте молниеносно. «Пришел человек из Игара, он у Хайашей!» — летело сообщение, и нас так и подмывало броситься к дверям Хайашей, однако некий таинственный голос требовал, чтобы мы молчали об этом чрезвычайном событии и смотрели в сторону дома, где жили Хайаши, только издалека. Человек из Игара действительно был там, сидел на кухне босой. В другой раз приходила женщина из Удвара или Меньхарт из Силаша. Все они занимались лечением как телесных, так и душевных болезней.

Визит был актом бескорыстия с их стороны, поскольку им хватало дела и дома. Деревенские жители валом валили к ним. У дома знахаря в Силаше иногда стояло три-четыре повозки. Батракам же было весьма трудно приезжать к ним из пусты. А когда какая-нибудь батрачка и приходила к знахарю, то приносила ему просьбы о помощи со всей пусты, просила совета, как лечить, кроме своей собственной болезни, по крайней мере еще тридцать недугов. Знахари лечили и на расстоянии, передавая свои указания через таких посланцев, но, когда имели возможность, навещали свою клиентуру лично. Останавливались они у кого-нибудь из клиентов, пользующихся их особым доверием. И комната, где они останавливались, сразу же превращалась в святилище. Дверь в святилище почти никогда не закрывалась. Посетители приходили по заранее оговоренному порядку: пока не стемнело — женщины, а как стемнеет — мужчины. Всю ночь продолжалась суматоха, слышалось нашептывание, шушуканье. Целители обычно оставались лишь на одну ночь, хотя обитатели пусты готовы были хоть месяцами держать у себя этих сморщенных старух с напевным голосом и благообразных стариков. Впрочем, не все они были стары. Силашский знахарь, например, был здоровый, высокий мужчина в цвете лет, без бороды; на его знахарство указывало лишь то, что говорил он зажмурившись. Но знахари нигде не оставались до рассвета: удалившись при дневном свете, они унесли бы с собой и силу своих заклинаний.

Жители пуст ни в малейшей степени не чувствуют на себе того, что в городе принято называть живительной силой земли. Нигде не слышал я так часто, как в их среде, жалоб на то, что «душа болит», это на их языке означает очень нервное состояние. Они и вправду нервные люди. Но дело не только в нервах. Страдали они от болезней легких, глаз, зубов, суставов, а особенно желудка и ушей, всех органов и частей тела в меру старения, как и все смертные вообще. И откуда только повелось думать в некоторых кругах, будто они не подвластны болезням? Они, правда, не объявляли себя больными, не ложились в постель. Чихали и умирали, и подчас легкая простуда уносила их в могилу. «И кровью тоже рвало беднягу», — жалобно говорила после похорон вдова, но это для него было дело привычное, ведь его рвало кровью уже лет десять. Возможно, он мучился и другой болезнью. Обычно так оно и было. По лицам пожилых людей — от сорока пяти — пятидесяти лет — было явственно видно, что у них по крайней мере три-четыре неизлечимые болезни и каждая стремится быстрее других достигнуть цели, чтобы в качестве причины смерти именно ее звучное латинское название произнес врач, сокрушенно покачивая головой: «Таких случаев я еще не встречал — рак поразил у него абсолютно все клетки. Когда он слег?» — «Вчера вечером… Еще утром хлопотал, бедняга, возле дома», — отвечал кто-нибудь из скорбящих родственников покойника. «Неужели не замечали, что он болел?» Пожимают плечами. «Он попросил только немного чая или кирпич на живот; сухая у него была болезнь».

Часто врач подозревал, что больного лечил знахарь, но ничего предпринять против этого не мог, если б даже и захотел. Люди пусты и врача причисляли к господам. И если только он выдерживал сложный экзамен, если удавалось ему завоевать симпатию этого народа, его безраздельное доверие всем своим сердцем, каждым нервом, каждой клеточкой своего существа, его принимали как равного, а иначе веры ему не было. А вот знахарям и знахаркам верили. Не только потому, что они были из своей среды и говорили на понятном батракам языке, но и потому, что для них не существовало безнадежных случаев. Они ни от кого не отказывались, не пожимали плечами с вымученной набожностью на лице, давая близким больного понять, что помочь тут может только всевышний. Они помогали всем. Уже тридцать лет тому назад в дяде Такаче душа еле теплилась; его посадили тогда рядом с черной курицей и сунули в зубы какой-то ужасно горький корень. И он выздоровел, сам не зная, от какой болезни. Ведь к знахарям полагается обращаться только с таким недугом, о котором никто ничего не знает, потому что люди, знающие, как лечиться от мелких хворей, были и в пусте.