Всего, естественно, я не рассказал. Я и так взял на себя непомерную задачу. Чуть только запустишь руку в «материал», на пальцы наматываются тысячи нитей; как же теперь, в заключение, связать их в единый узел? Читатель уже привык, что в конце произведений, ставящих даже самые больные вопросы, ему для успокоения встревоженной совести неизменно преподносят рецепты и рекомендации, как должны решаться затронутые проблемы, или подают хотя бы надежду на то, что еще не все потеряно, и, если болезнь установлена, найдутся и врачи, которые ее вылечат. Так, чувство общности, которым проникся читатель, делает его беспечным. Но я не берусь убаюкивать его дешевыми заверениями — я ведь и сам не из легковерных. Я сознаю, насколько серьезно заболевание, и предвижу его последствия. Решается судьба целого народа. Как здесь помочь? Вопрос этот в равной мере относится и к читателям: ведь им теперь известно все, что знает автор. Если найдутся среди них такие, кто, сочтя эту книгу без «выводов», незавершенной, будет ждать продолжения, могу сказать, что я тоже жду продолжения — от них. Им предлагаю я свой труд.

Меня пригласил к обеду бывший граф, прежний хозяин той пусты, где появился на свет мой отец и ознакомился с земной юдолью и где мои деды и прадеды жили и умирали слугами и батраками.

Стало быть, мой род и графский испокон веку состояли в тесной связи, жили под одним небом, передвигались по тем же дорогам, правда, одни в карете, запряженной четверкой, — члены верхней палаты и дамы Звездного креста [103] , а другие: пастух — верхом на осле, жопа и дочь пастуха — на своих двоих да босиком, с корзинкой провизии в руках и по праздникам в воскресном чепце на голове вместо Звездного креста и диадемы.

В первый момент меня, естественно, удивило это приглашение.

Но не было никаких оснований не принять его. Напротив, у меня были все основания принять это приглашение. Приглашение к обеду. «На пару картофелин» — по традиционной формуле английского аристократического общества.

Этому письменному приглашению предшествовало своего рода устное прощупывание почвы, какое, если верить газетам, принято в среде дипломатов. Впрочем, делалось это с весьма похвальным намерением, дабы в случае чего ни в хозяине, ни в приглашенном не застряла занозой «рефуза» [104] , как донес это выражение — вместе с приглашением — первый гонец, восприняв его из уст обитателей замка в качестве своеобразной верительной грамоты; несмотря на искажения, которые оно претерпело в пути, слово это не вызывало сомнений в своей подлинности.

Все пастухи, а тем самым и все их отпрыски, приходились друг другу сродни. В этом смысле и сей дипломатический курьер был моим родственником, хотя столь же дальним, как библейские времена. Он выглядел дремуче старым, вернее, выдавал себя за дряхлого старца, или — еще точнее — позволял считать себя таковым. Долгие десятилетия он работал на местном конном заводе кем-то вроде управляющего, поскольку высокий ранг старшего конюха был унаследован им от дедов и прадедов: все бразды правления вплоть до распределения кормов были сосредоточены в его руках. Когда в эти места пришел фронт, старик оказал графу некую незначительную услугу, которая едва не стоила ему жизни. Об этом мне рассказали в одной компании, сдобрив историю чуть заметной долей язвительности. Мне самому весьма редко приходилось встречаться со стариком. Однако наше древнее родство вынудило меня взять сородича под защиту, и даже более того: одобрить его поступок.

Курьерская служба не из легких. Старик устрашающе высох, о чем свидетельствовала даже его видавшая виды бекеша. Она доходила ему чуть не до щиколоток; старик и летом не снимал ее. А отшагать в подобных веригах десять — двенадцать километров — труд немалый. Ибо графская семья, точнее, семья старого графа, жила не в пусте, а в ближайшем селе, в Эргёде, или, как теперь принято обозначать на картах, Иргеде.

Там, в центре Эргёда — иногда Эргеда, — укрывшись за вековыми деревьями парка, высился замок, старинное родовое гнездо в тридцать — сорок покоев, и он же давний центр некогда обширной сети тесно переплетенных между собой латифундий.

И на более отдаленных пустах громадных земельных угодий кое-где попадались «замки», как называли в народе любой мало-мальски приличный помещичий дом. Но те из графской семьи, кого пощадила война и кто после раздела земли остался здесь, теперь обосновались в эргёдском замке. Семья переселилась из более мелких усадеб, вернее, покинула их, когда приближался фронт, и обратно не вернулась, тем самым утратив на них все права. Исключение составил лишь «замок», расположенный на территории моей родной пусты.

Эту пусту старший сын графа получил в собственность еще при жизни своего отца. Сын этот погиб или, точнее, пропал без вести во время второй мировой войны, к тому же при обстоятельствах, которые можно истолковать как свидетельство некоторых его заслуг в движении Сопротивления. Учитывая, помимо того, что размеры имения не превышали тысячи хольдов, низовая комиссия по разделу земли выделила сто хольдов вдове сына. За ней оставили также некоторые права и на самый замок, относительно которого еще не было решено, к какому разряду его отнести: то ли это аристократические апартаменты, то ли дом простого земледельца.