— Отчего так?

— В мое время каждое воскресенье гулянья устраивались, с песнями да танцами, и на них шли все от мала до велика, так что иной раз, случалось, музыка играла сразу в трех местах. Даже на лугу, за околицей, и там устраивались пляски и забавы для молодежи, а ребятишки играли в «догонялки». А старики смотрели на них. Вот развлечение для старых людей. Не то что кино какое. Или театр, потому как теперь и в театр уже ходят.

— Разве это плохо?

— Пусть себе представляют что хотят. А только неподходящее это зрелище для старых глаз — все эти наряды фальшивые; и разговоры фальшивые — не для старых ушей. Не по душе мне все это.

— А что вам по душе?

— Сами знаете не хуже меня. Главное, чтобы дело человеку в радость было. И чтобы в семье согласие, для того и съезжались частенько дружки да приятели, устраивали всякие там именины, хлебосольство свое показывали. И не только по воскресеньям. Много их было в старину, этих праздников…

— Теперь, выходит, и праздников, что ли, не стало?..

— А где они? Нет, уж и праздник нынче не в праздник… Да и от чего теперь отдыхать человеку? И перед какими трудами?

— От работы отдыхать. Дела-то остались, а значит, и усталость есть.

— Кабы так все и обстояло! А только и дела-то теперь стали другие. Да и тех почитай что нет.

— Это для нас, стариков. Ну а молодым-то хватает.

— Подумаешь, велики дела! Вот заработок есть! Всякие там мудреные расчеты-подсчеты. Обмеры разные. Беготня, болтовня. А потом сразу — трах! — и все в Черепки; вот как здесь примерно: своими глазами можете убедиться. А кончилось тем, что и людей-то всех как ветром сдуло. Вот помяните мое слово: замрет тут вскорости жизнь, разве что суслики останутся, да еще галки. Так и будет: летом — суслики, зимою — галки.

— Преувеличили, старина.

— Там, в долине, конечно, знай себе будет раскатывать на тарахтелке какой-нибудь механизатор. Но здесь, по склонам, даже сусликов и полевок и тех не останется, всех пожрут лисы. Сроду в этих краях не бывало столько лис, сколько теперь расплодилось. Выходит, только и останутся что вороны да галки. Выклюют, выщиплют все подчистую, а потом выживут отсюда и вашего механизатора.

— Ну, это уж вы явно преувеличили.

— Машин-то хватит, только докуда они дойдут?..

— Как это понять, «докуда»?

— А так понимайте: докуда они смогут добраться по круче. Вот здесь, к примеру, им никогда не бывать. Выходит, будут обрабатывать те участки, где машина возьмет. Ведь к черешням они так и не смогли подобраться, ага? Черешня их оставила с носом!

— А что с черешней?

— Да взгляните сами. Только по этому склону, как прикинуть на глаз, не меньше пятисот стволов черешни да вишни. И всем стоять необобранными теперь уж до скончания века. На дрова пойдут! С них уж и в этом году, что сегодня кончается, не собрали ни горсти ягод на продажу. Да и в прошлом году — то же самое. А знаете почему? Если желаете, могу объяснить вполне по-научному.

— Во всем мире так. Сбор черешни не окупается.

— И вишни тоже?

— Судя по всему, и вишни тоже. Работа кропотливая. И оплата труда за час обойдется дороже выручки за собранную ягоду.

— Ну, а смородина? Видели вы теперь на рынке смородину? А в детстве, я помню, кизилом, и тем торговали.

— И терном!

— Теперь даже сливу не обирают, вся как есть уходит на падалицу.

— А бывало, ее возами возили. Обменивали на муку.

— Загляните сюда как-нибудь летом, сами увидите, сколько добра тут гниет под деревьями; и абрикосы, лучших сортов!

— Что поделаешь, если некому собирать.

— Может, и есть тоже некому? А вся эта орава худющих ребятишек в городе? Да и мой единственный внучек там же!

— Не возить же детей специальным поездом из Пешта, чтобы каждый собрал себе, сколько съест.