Дед приписывал эти перемены поездам, и с полным основанием. Потом — человеческой жадности, алчной погоне за грошом, быстро захватившей графов. Он не был сторонником перемен: с тех пор как он себя помнил, перемены приносили только беду. Ведь как было прежде? Обитатели пуст пасли скот, полеживали на солнышке или в хлеву, не надрывались, никуда не спешили. Поместья производили пшеницы лишь столько, сколько нужно было народу. «Когда я был мальчишкой, у нас почти не было пахотных земель. Знавал я, да еще сколько, таких, кто за всю свою жизнь не взял в руки мотыги». Коса? Косы он и сам не брал в руки, разве только так, на пробу. «Овцы были да коровы. А навозу было столько, что весь и не вывозили на поля, навозом дома топили. А все вокруг — пастбища». Батракам разрешалось держать столько скотины, сколько они могли купить. «Никто не спрашивал: на чем это, Янош, твоя корова так откормилась? Или: чем это кормит твоя жена своих уток и кур?» Еды хватало. Да еще как! «Захромал вол? Зарежьте, раздайте работникам! За мое здоровье, бесплатно!» Ведь тогда и господа были настоящими господами. То бишь не мелочились. Один из графов Зичи отказался платить своему управляющему пенсию со словами: «Могли бы и сами накопить, я же не завязывал вам рта!» Бабушка на рынке в Озоре каждый год продавала масла, кур, яиц, жира форинтов на триста. Были базары, на которые она пригоняла по двадцать пять подсвинков. Торговцы, приезжавшие в пусту, охотнее скупали скотину батраков — она была откормлена лучше, чем барская. Ведь общеизвестно, что интенсивному животноводству в крупных поместьях практически учились у батраков. У них подглядели, как нужно откармливать свиней, как ухаживать за коровами, как разводить пчел и даже как продавать яйца. Люди тогда тоже были лучше. Таких грязных слов, как нынче, раньше нигде и не услышишь. И форсу такого не было. У каждого мужчины, у каждой женщины было по платью на всю жизнь. В комнатах спали только больные. Тогда ведь и здоровье тоже было! А появился поезд — «чтоб он в огне сгорел!..»

Правда, в первые десятилетия второй половины XIX века если не везде, то, во всяком случае, в некоторых областях Задунайского края в жизни обитателей пуст произошло некоторое улучшение. Бесплатный труд на помещика — барщина — был отменен; товарное производство в повышенной мере нуждалось в рабочей силе; пастухи пользовались уважением. Нужды батраков почти не превышали тех, что были у них еще во времена рабства: жили они в убогих мазанках, одежду делали себе сами и духовные потребности удовлетворяли своими песнями и своим искусством. Даже самое ничтожное улучшение они воспринимали как небесную благодать. В крупных хозяйствах мало обращали внимания на то, что тот или иной более ловкий работник начинает по-своему оперяться. Необходимо было, чтобы при скоте состояли надежные, верные работники, и они были таковыми. Дедушка и его товарищи, может, и считали добро помещика бесхозным, но только для себя, ревниво оберегая его от чужих. Они бдительно следили за приходящими в пусту деревенскими жителями и желлерами.

Однако и это счастливое времечко быстро пришло к концу. Появилась железная дорога, и теперь уже не только скотину, ходящую на своих ногах, но и зерно можно было везти туда, где за него давали деньги. За пшеницу стали предлагать хорошую цену, еще свободную от заморской конкуренции, и это дало толчок к развитию более прибыльного производства. Пастбища распахали, на поля тоже пришли машины. Тем временем и до крестьян стало доходить, что свобода имеет весьма опасных спутников: на них насела свободная конкуренция. В течение десятилетий после отмены барщины они пахали земли поместья, собирали урожай, и они же в большинстве мест обмолачивали его на огромных токах вплоть до рождества. Теперь же землю начали пахать паровым плугом. Крестьянская земля дробилась на все более мелкие части, все больше крестьянских потомков пополняли ряды желлеров пли батраков в пустах. Батраков стало много, и чем больше их становилось, тем сильнее трещала под ними земля, как трещит тонкий лед, когда на реке соберется слишком много народу. Пытались бороться, пытались и спасать друг друга, иной раз с поистине героической стойкостью и самоотверженностью. Тщетно. История опять предала их; они неудержимо опускались все ниже и ниже и вскоре оказались в том же положении, что и после разгрома движения куруцев. В 1900-х годах общий годовой доход одной семьи, включая всевозможные статьи, составлял 200 форинтов. Вздыхая, вспоминали батраки доброе старое время, не зная, что это было лишь короткое просветление.

Семейные вечера хоть немного согревались весельем, и по старому обычаю каждый пел свою любимую песню. Небандский дед, когда приходил его черед, хмуро отмахивался; напрасно упрашивали его спеть удалую, словно специально для него сочиненную «Я самый знаменитый овчар князя Эстерхази!». «Прошло то времечко», — говорил он с горечью, но с некоторой гордостью — ведь все знали, что он преодолел быстрину.

До поры до времени я отождествлял себя с теми членами его семьи, которые сумели подняться выше других и смотрели на деда с улыбкой, сверху вниз, словно на какого-нибудь доброго старого слугу или просто на старинную мебель. Они ощущали себя настолько вне этой сферы, что наверняка испуганно запротестовали бы, если б им напомнили о том, что и они из той же породы, из той косматой, несчастной массы, о судьбе которой я по большей части грубо, но, быть может, небесполезно кое-что рассказал. Читая средневековый роман, они сочувствовали рыцарю и влюбленной дочери владельца замка. Расхваливали крепостное право, потому что «тогда был порядок» и потому что в прошлом хотели бы для себя только такой жизни, какую вели дворяне. Слушая о рабовладельческом строе, они не задумывались о судьбе рабов. Обсуждая восстание Дожи, ни на секунду не сомневались, на чьей стороне была правда — на стороне ли голодных крестоносцев или приспешников педераста Запольяи [91] .

Происхождение деда они принимали к сведению, словно соглашались снизойти и простить ему это, учитывая неопровержимую родственную связь с ним. Его жизнь считали каким-то временным заблуждением, как жизнь блудного сына, который, к счастью, оставил сомнительную среду и возвратился на путь праведный. Виноваты ли они в этом? Так они воспитывались в школе, в обществе, читая газеты или даже календари. Они не были так сознательны, как наш дед. Ведь в конечном счете он тоже командовал несколькими подпасками, а потом и наемными работниками, то есть тоже был наверху. Но он хотел показать себя, не обособляясь, не стремясь честолюбиво возвыситься над другими, а оставаясь среди подпасков и батраков. Правда, у него были господские замашки. Захромала овечка? «Съешьте за мое здоровье!» — разрешал он великодушно, забывая при этом, что овечка-то не его и при отчете ему придется что-то придумывать. Он брал на себя ответственность, часто даже не дожидаясь, когда овца захромает. На свадьбы посылал в подарок молодых барашков и с гордостью владетельного князя отклонял выражения благодарности. Он вел себя, как истинный господин, вернее, как, по его понятиям, должны вести себя истинные господа. Он сидел в хлеву среди своих людей, которые обращались к нему на «ты», раскуривал трубку, произносил мудрые слова, упиваясь собственным авторитетом, отстаивая его каждой своей фразой. Чем объяснить, что я и сам вдруг открыл в нем настоящий аристократизм? Разумеется, не его материальным положением. Я уже не мог бы это сказать, когда остановился в душе на опасной лестнице, ведущей наверх, и повернулся лицом к тем, кто отчаянно боролся с потоком вокруг маленького семейного островка, порой цепляясь за него. Боролся с бедностью, нищетой, угнетением, которые во времена моего детства отличали пусту.

Старостой в пусте был дядя Фекете, старшим батраком — дядя Мозеш, первый возчик — дядя Ференц… Рядом с членами нашей семьи прежде всего их фигуры встают на утреннем горизонте моего детского сознания, огромные, упирающиеся головой в самое небо. Они склонялись над моей колыбелью — у меня была колыбель, раскачиваемая с помощью хитроумного педального приспособления, изобретенного и изготовленного моим отцом. Когда я поднимал глаза вверх, к небу, их загорелые усатые лица склонялись надо мной, их широкие, как лопаты, ладони тянулись ко мне, готовые ласково погладить по головке или дать затрещину. Они были вхожи в наш дом, а также гуменщик дядя Иштван Надь, ключник и вся многочисленная семья Тотов с нижнего хутора, считавшаяся нам почти родней на том основании, что их дед тоже был овчаром. Это была аристократия пусты.

Сквозь годы испытаний они вели хозяйство имения, как корабль. Непрестанно гикая, без конца заглядывая в подвалы и на чердаки, днем и ночью бдительно следя за порядком отовсюду, даже со сторожевых вышек. Господа управляющие менялись, хозяева и арендаторы тоже, они же не менялись никогда. Они родились здесь, в пусте.

Их должности переходили от отца к сыну, в пусте царил строжайший кастовый дух. Сын ключника рано или поздно становился ключником или равноценным ему по положению; сын старосты, если и проходил все стадии батрачества, от батрачонка, простого батрака до батрака с тяглом, к преклонному возрасту непременно становился старостой. Но кто однажды нанялся простым батраком, тот вместе со своим потомством если не отсеивался вовсе, то есть если приживался в пусте, так и оставался простым батраком до скончания рода. Я даже не знаю случая, чтобы кто-либо из таких батраков становился возчиком. Почиталось за великое чудо, если кто-нибудь из батраков с тяглом выбивался в первые возчики. Первый возчик — это тот, кто в длинном обозе управляет головной повозкой… Ярмо упряжки его волов разукрашено ярче, чем у других, он имеет право надеть на их рога металлические шарики… Он выбирает наикратчайший или наидлиннейший путь к цели; ту лужу или рытвину, которые объезжает он, объезжает и вся колонна; перед кем он снимет папаху, того приветствуют и все остальные. Его должность — заветная мечта батрака. Но сам он все-таки остается батраком, поскольку его в любое время могут снять с этого высокого поста и перевести просто в батраки. А вот смещение старосты невозможно себе представить: такой, скорее, уволится совсем. Не обходится без трагедии и перемещение батрака с тяглом в простые батраки. Батрак с тяглом и — в простые батраки?! Да это же все равно, что сделать из янки негра. Браки между членами их семей случались весьма редко, считалось, что подобные браки чуть ли не ведут к вырождению расы.

В этой среде, где со скрупулезной тщательностью учитывались все предки, я был принцем. Мое происхождение по обеим линиям считалось самым благоприятным. Овчар — я скоро усвоил, что значит это слово. Пастушество с древнейших времен было в глазах батраков наиболее привилегированным занятием. Коровьи пастухи расхаживали по пусте с высоко поднятой головой, как аборигены среди пришлой шушеры. Девушка-батрачка, если молодой табунщик обнимал ее за талию, заливалась краской, польщенная его вниманием. Так вот, и коровьи пастухи, и табунщики сразу же замолкали, как только в их кругу начинал говорить овчар. «Откуда такое уважение?» — спрашивал я деда, от которого все мы набирались ума. Тому была тысяча и одна причина. Достаточно сказать только о праве сидеть…