Миссис Гибсон притворилась, что не слышала того, что он сказал, но еще раз протянула ему безвольную руку.

— Полагаю, мы увидим вас по вашем возвращении. Прошу, передайте вашему брату, как мы ждем, что он снова нанесет нам визит.

Когда он вышел из комнаты, сердце Молли переполнилось. Она наблюдала за его лицом и читала его чувства: его разочарование от того, что они не согласились провести день в Херствуде, понимание, что его присутствие неприятно жене его старого друга, которое так медленно доходило до него — возможно, все эти вещи затронули Молли намного сильнее, чем его самого. Его выразительный взгляд, когда Синтия протянула ему розовые бутоны, указывал на прилив внезапной радости, заставивший его забыть о прошлых огорчениях.

— Не могу понять, зачем он пришел в такое неподходящее время, — сказала миссис Гибсон, как только услышала, что он вышел из дома. — Он так отличается от Осборна, с ним мы более близки: он приходил и дружил с нами все это время, пока этот его глупый брат попусту тратил свой ум на математику в Кэмбридже. Подумать только, член научного общества! Лучше бы он остался там, а не приходил, вторгаясь без разрешения, и полагая, что раз уж я просила Осборна присоединиться к нам на пикник, то мне все равно, с каким братом идти.

— Короче говоря, мама, один может украсть лошадь, а другой даже не может заглянуть за изгородь, — заметила Синтия, немного надувшись.

— К обоим братьям друзья всегда относились одинаково, между ними была такая крепкая дружба, и неудивительно, что Роджер мог подумать, что его могут приветливо встретить там, куда Осборну позволялось приходить в любое время, — продолжила Молли в глубоком возмущении. — «Роджер впустую тратил ум», помилуйте! Роджер — «глупый»!

— Очень хорошо, мои дорогие! Когда я была молодой, девушки вашего возраста не подумали бы спорить. И они бы предположили, что должно быть есть разумные причины, почему их родители не одобряют визитов некоторых джентльменов, даже когда они рады видеть членов той же самой семьи.

— Но именно это я и сказала, мама, — заметила Синтия, посматривая на мать с выражением невинного смущения на лице. — Одному можно…

— Помолчи, дитя! Все пословицы вульгарны, а эта, я считаю, самая вульгарная из всех. Ты нахваталась грубости от Роджера Хэмли, Синтия!

— Мама! — сказала Синтия, раздражаясь. — Мне все равно, что ты оскорбляешь меня, но мистер Роджер Хэмли был добр ко мне, пока я была нездорова. Мне невыносимо слышать, как его унижают. Если он грубый, я тоже не против быть грубой, поскольку мне кажется, что она должна означать доброту и любезность, а также приносить прекрасные цветы и подарки.

При этих словах слезы Молли хлынули из глаз; она могла бы поцеловать Синтию за ее горячую поддержку, но, боясь выдать свои чувства и «закатить сцену», как миссис Гибсон это называла, она поспешно отложила книгу и бегом поднялась в свою комнату. Заперев дверь, она вздохнула свободнее. На ее лице были заметны следы слез, когда она вернулась в гостиную спустя полчаса, подошла к своему прежнему месту, где все еще сидела Синтия и лениво смотрела в окно, обиженная и недовольная. Миссис Гибсон тем временем, энергично и отчетливо вслух подсчитывала свои стежки.

В течение всех этих месяцев, что пролетели после смерти миссис Хэмли, Молли неоднократно размышляла над тайной, которой невольно завладела в тот последний день в библиотеке Хэмли Холла. Ей, неискушенной в житейских делах, казалось весьма странным и неслыханным делом, что женатый мужчина не живет со своей женой, что сын связал себя священными узами брака без ведома отца и не признается, что он муж такой-то женщины, тем, с кем он ежедневно общается. Порой Молли чудилось, что те десять минут откровения всего лишь ей приснились. И Роджер, и Осборн с тех пор хранили полное молчание. Ни взглядом, ни смущением они не выдали и намека на тайну, и даже казалось, что они выкинули ее из головы. Огромное горе, связанное со смертью матери, заполняло их мысли при последующих случайных встречах с Молли — с тех пор им доводилось редко общаться, — поэтому ей иногда казалось, что оба брата, должно быть, забыли, как она узнала их важную тайну. Часто она совершенно забывала о ней, но возможно, благодаря своему знанию, она смогла понять истинную природу чувств Осборна к Синтии. Во всяком случае, она ни на минуту не усомнилась, что его любезность была чем-то иным, нежели вежливостью друга. Удивительно, но в эти последние дни Молли наблюдала за отношением Осборна к себе точно так же, как однажды раздумывала над отношением Роджера. И решила, что первый по-братски любит ее и Синтию, как молодой человек, с которым они не были знакомы в детстве, и который никоим образом не состоит с ними в родстве. Она считала, что после смерти матери его манеры, и возможно, характер, значительно улучшились. Он больше не был саркастичным и привередливым, тщеславным и самонадеянным. Она не знала, что часто все эти изыски в разговоре или поведении требовались Осборну для того, чтобы скрыть робость и спрятать истинное «я» от незнакомцев.

Вполне возможно, что Осборн мог снова говорить и вести себя по-прежнему, окажись он среди новых людей, но Молли видела его только в своем тесном кругу, а с ними он находился в близких отношениях. Все же она не сомневалась, что он и впрямь изменился в лучшую сторону, хотя возможно не до той степени, которую Молли ставила ему в заслугу. И это преувеличение возникло у нее из-за того, что он, понимая, как горячо Роджер восхищается Синтией, ушел в сторону с пути брата и обычно подходил и разговаривал с Молли, чтобы не становиться между Роджером и Синтией. Из них обеих Осборн предпочитал Молли — ему не нужно было разговаривать с ней, если у него не было настроения, они находились в тех благоприятных отношениях, когда допустимо помолчать, и когда не требуется идти наперекор господствующему состоянию души. Порой, когда Осборн был в настроении критиковать и привередничать, как когда-то давно, он обычно дразнил Роджера, настаивая на том, что Молли милее Синтии.

— Помяни мои слова, Роджер. Через пять лет румянец и белизна Синтии погрубеют, ее фигура растолстеет, тогда как Молли станет более совершенной и грациозной. Не думаю, что девушка еще подрастет, полагаю, она и так выше, чем была прошлым летом, когда я впервые ее увидел.

— Глаза мисс Киркпатрик всегда будут совершенством. Я не могу представить, что чьи-то глаза могут быть такими же мягкими, серьезными, умоляющими и нежными. А какого они восхитительного цвета — я часто пытаюсь найти в природе что-нибудь, чтобы сравнить с ними. Они не похожи на фиалки — такой оттенок глаз говорит, скорее, о недостатке зрения, они не похожи на небо — в его цвете есть что-то бездушное.