Вообще говоря, скандалы дремлют летом. В это время года им ничто не благоприятствует. Теплая погода, поездки за границу, садоводство, цветы — есть о чем поговорить и сварить варенье, успокоить злого бесенка и погрузить его в дремоту на летний сезон в Холлингфордском приходе. Но когда вечера становились короче, и люди собирались у каминов, ставили ноги в круг, а не на каминные решетки, что было непозволительно, тогда наступало время доверительных разговоров! В паузах позволялось передавать чайные подносы среди карточных столиков — после того, как кто-то миролюбиво пытался остановить горячие споры по поводу «решающей взятки», и весьма наводящую скуку женскую привычку «опершись о костыль, живописать мытарств военных быль» [120] — на поверхность выплывали жалкие крохи и обрывки ежедневных новостей, подобных этим: «Мартиндейл поднял цену на мясо на полпенни за фунт» или «Как не стыдно сэру Гарри заказывать другую книгу по кузнечному ремеслу в Книжном Обществе. Мы с Фиби попытались ее прочесть, но в ней нет ничего интересного». Или «Интересно, что будет делать мистер Эштон, раз Нэнси выходит замуж! Ведь она была с ним все эти семнадцать лет! Очень глупо для женщины ее возраста думать о замужестве, я так и сказала ей, когда встретила ее на рынке сегодня утром!»

Так ответила мисс Браунинг в тот вечер на вопрос, ее карты лежали рядом с ней на красно-коричневом сукне стола, пока она пережевывала сдобный пирог некой миссис Дауэс, недавно приехавшей, чтобы поселиться в Холлингфорде.

— Быть замужем не так уж плохо, как вы думаете, мисс Браунинг, — заметила миссис Гудинаф, защищая святое таинство, в которое она вступала дважды. — Если бы я увидела Нэнси, я бы совершенно иначе высказала ей свое мнение. Это прекрасно, когда ты можешь расплатиться за то, что у тебя будет на обед, да так, чтобы никто тебе не помешал.

— Если бы только это! — сказала мисс Браунинг, выпрямляясь. — Я могу это сделать, и, возможно, лучше, чем женщина, которой нужно угождать мужу.

— Никто не скажет, что я не угождала своим мужьям… обоим, хотя вкусы у Джереми были сложнее, чем у бедного Гарри Бивера. Обычно я говорила им: «Предоставьте еду мне. Для вас лучше не знать, из чего она приготовлена. Желудку нравится удивляться». И никто из них не раскаялся в своем доверии. Поверьте моему слову, бобы и бекон будут вкуснее для Нэнси в ее собственном доме, чем сладкий хлеб и цыплята, которых она готовила мистеру Эштону эти семнадцать лет. В свою очередь я могла бы рассказать вам о чем-то, что заинтересовало бы вас намного больше, чем старая Нэнси, которая собирается выйти за вдовца с девятью детьми — только раз уж молодежь встречается наедине, тайно, то, возможно, не мне стоит рассказывать их секреты.

— Я не хочу слушать о тайных встречах между молодыми людьми и девушками, — заметила мисс Браунинг, опуская голову. — Это достаточно позорит их самих. Я думаю, не затевают ли они роман без должного разрешения родителей. Знаю, общественное мнение изменилось по этому вопросу, но когда бедная Грация собиралась замуж за мистера Бирли, он написал моему отцу, не сделав ей даже комплимента, и даже не сказав о ней самых банальных и общеизвестных слов. Мои отец и мать позвали ее в кабинет отца, и она говорила, что никогда в своей жизни не была так напугана. Они сказали, что это очень хорошее предложение, и мистер Бирли весьма достойный человек, и они надеются, что она будет вести себя с ним должным образом, когда он приедет на ужин этим вечером. И после этого ему было позволено приходить дважды в неделю, пока они не поженятся. Мы с матерью сидели за шитьем в эркере гостиной домика пастора, а Грация и мистер Бирли — в другом конце комнаты. Моя мать всегда привлекала мое внимание к каким-нибудь цветам или растениям в саду, когда било девять — в это время он обычно уходил. Не в обиду будет сказано здесь присутствующим, но я скорее намерена смотреть на замужество, как на слабость, к которой склонны некоторые достойные люди. Но если они должны пожениться, пусть у них все сложится наилучшим образом, и они пройдут это испытание с честью и достоинством. Если же имеют место проступки, тайные встречи и подобные вещи, во всяком случае, я не хочу слушать о них! Думаю, вам ходить, миссис Дауэс. Простите мою прямоту в вопросах замужества! Миссис Гудинаф может сказать вам, что я очень откровенный человек.

— Это не откровенность, то, что вы говорите, направлено против меня, мисс Браунинг, — ответила обиженная миссис Гудинаф, однако готовая ходить своей картой, как только понадобится. А что касается миссис Дауэс, то ей слишком хотелось попасть в самое аристократичное из всех холлингфордских обществ, чтобы в чем-то возражать мисс Браунинг (которая по праву дочери покойного пастора, представляла избранный круг небольшого городка), касалось ли это безбрачия, брака, двоеженства или многоженства.

Поэтому остаток вечера прошел без дальнейших упоминаний о секрете, который так не терпелось раскрыть миссис Гудинаф, пока замечание apropos de rein, [121] сделанное мисс Браунинг в тишине карточной раздачи, не допустило связи с предыдущим разговором. Она сказала неожиданно резко:

— Я не понимаю, что я сделала, что любой мужчина должен делать меня своей рабыней, — если она намекала на будущую опасность замужества, которую видела в своем воображении, она могла бы успокоиться. Но на это замечание никто не обратил внимания, поскольку все присутствующие были слишком заняты роббером. Только когда мисс Браунинг рано ушла (поскольку мисс Фиби простудилась и осталась дома), миссис Гудинаф воскликнула:

— Что ж! Теперь я могу высказать свое мнение, и скажу, если уж из нас двоих кто-то и был рабом, когда Гудинаф был жив, то это была не я. И я не думаю, что было мило со стороны мисс Браунинг важничать по поводу своей невинности, когда в комнате сидят четыре вдовы, чьими мужьями были шесть честных человек. Без обид, мисс Эйри! — обращаясь к несчастной старой деве, которая оказалась единственной представительницей безбрачия теперь, когда ушла мисс Браунинг. — Я могла бы рассказать ей о девушке, которую она очень любит, которая идет к замужеству, и самым хитрым образом, о котором я когда-либо слышала. Она встречалась в сумерках со своим возлюбленным, словно моя Салли или ваша Дженни. И ее зовут Молли, что, как мне часто казалось, говорит об их плохом вкусе, раз уж они так ее назвали… она могла бы оказаться посудомойкой в одночасье. Не то, чтобы она подловила кого-то обычного. Она нашла красивого парня и достаточно умного молодого человека!

Все сидящие за столом сгорали от любопытства и ждали, что за этими словами последует разоблачение, кроме хозяйки, миссис Дауэс, которая улыбалась глазами, и намеренно сжимала губы, пока миссис Гудинаф не закончила свой рассказ. Тогда она произнесла скромно:

— Полагаю, вы имеете ввиду мистера Престона и мисс Гибсон?

— Кто вам сказал? — удивленно спросила миссис Гудинаф, поворачиваясь к ней. — Вы не можете утверждать, как я. В Холлингфорде много Молли… хотя, возможно, такого благородного положения нет ни одной. Уверена, я не называла имен.