– Устать от Роджера! — повторила Молли про себя. — Я понимаю, самое лучшее — оставить так, как есть, — ответила она вслух. — Только мне очень жаль его, очень. Он так любил тебя. Никто не будет любить тебя так сильно, как он!

– Очень хорошо. Я должна рискнуть. Слишком много любви подавляет меня. Мне нравится большая, широко простирающаяся любовь, а не ограниченная одним единственным возлюбленным.

– Я не верю тебе, — сказала Молли. — Но давай больше не говорить об этом. Лучше оставить как есть. Я подумала… я почти уверена, тебе будет жаль. Но мы оставим его в покое, — она села, безмолвно глядя в окно, ее сердце болезненно сжималось, она едва ли знала почему. Но она не могла говорить. Скорее всего, она бы начала плакать, если бы заговорила. Некоторое время спустя Синтия бесшумно прокралась к ней.

– Ты сердишься на меня, Молли, — начала она тихим голосом. Но Молли резко обернулась:

– Я?! Мне нет до этого никакого дела. Тебе судить. Делай то, что считаешь правильным. Полагаю, ты поступишь правильно. Только я не хочу это обсуждать и касаться этого в разговоре. Я очень сильно устала, дорогая, — теперь она говорила с нежностью, — я едва ли знаю, что сказать. Если я кажусь сердитой, не обращай внимания.

Синтия не ответила сразу. Потом она произнесла:

– Думаешь, я могла бы поехать с тобой и помочь тебе? Я могла бы вчера поехать; ты сказала, он еще не открыл мое письмо, значит, он еще не знает. Я всегда любила бедного Осборна, по-своему, ты знаешь.

– Я не могу сказать. Я не имею права говорить, — ответила Молли, едва понимая мотивы Синтии, которые, в конце концов, были всего лишь порывами. — Папа мог бы осудить. Думаю, тебе лучше не ехать. Но не поступай согласно моему мнению. Я могу только сказать, что бы мне хотелось сделать на твоем месте.

– Я бы так поступила ради тебя, как и ради любого другого, Молли, — сказала Синтия.

– О, тогда не езжай! Сегодня я устала, но завтра я буду в порядке. И мне бы не понравилось, если бы ради меня ты вошла в дом, в такой момент.

– Очень хорошо! — согласилась Синтия, отчасти радуясь, что ее порывистое предложение отклонили. А про себя она подумала: «В конце концов, это было бы неудобно». Поэтому Молли вернулась в экипаже одна, размышляя, каким она найдет сквайра; какие документы он обнаружил среди бумаг Осборна, и к каким убеждениям он придет.

Робинсон открыл для Молли дверь еще до того, как экипаж подкатил к Хэмли Холлу, и рассказал ей, что сквайр не раз посылал его к верхнему окну, из которого можно мельком увидеть холмистую дорогу между Холлингфордом и Хэмли, чтобы узнать, не появился ли в поле зрения экипаж. Когда девушка вошла в гостиную, сквайр стоял посреди комнаты, ожидая ее — на самом деле, ему не терпелось выйти и встретить Молли, но его сдерживал официальный этикет, мешающий ему свободно передвигаться в этом доме скорби. В руках, дрожащих от нетерпения и эмоций, он держал бумаги; на столе перед ним были разбросаны четыре или пять открытых писем.

– Это все правда, — начал он, — она его жена, а он — ее муж… был ее мужем… так правильно… был! Бедняга! Бедняга! Он много за это заплатил. Видит Бог, это не моя вина. Прочтите это, моя дорогая. Это свидетельство. Оно настоящее — Осборн Хэмли на Мари-Эми Шерер — приходская церковь и все такое, и засвидетельствовано. О боже! — он сел на ближайший стул и застонал. Молли села рядом с ним и прочитала юридический документ, который убеждал ее в том, в чем она и без того была уверена: брак был законным и действительным. Она держала бумагу в руках, закончив чтение, и ожидала следующих связных слов сквайра, поскольку он продолжал говорить сам с собой обрывочными предложениями. — Да, да! Это происходит из характера и несдержанности. Она была единственной, кто мог, — а я стал хуже после того, как она ушла. Хуже! Хуже! И посмотрите, к чему это привело! Он боялся меня… да… боялся. Правда в том, что… боялся. И ему приходилось держать все в себе, и забота убила его. Они могут называть это сердечным недугом… О, мой сын, мой сын, теперь я знаю его лучше; но слишком поздно… это острая боль… слишком поздно, слишком поздно! — он закрыл лицо и закачался взад и вперед, Молли не смогла дольше это выносить.

– Здесь несколько писем, — сказала она, — можно я прочту некоторые из них? — в другой раз она бы не осмелилась спросить, но сейчас ей было невыносимо видеть бессловесное горе старого человека.

– Да, прочтите их, прочтите их, — разрешил он. — Может быть, вы сможете. Я только могу выхватить слово то там, то тут. Я положил их здесь, чтобы вы посмотрели и рассказали, что в них.

Знания Молли в французском в те дни заключались в основном в чтении Memoires de Sully, [126] она не преуспела ни в орфографии, ни в написании писем. Но ей удалось перевести на достаточно хороший разговорный английский несколько невинных предложений о любви и послушании воле Осборна — словно его суждения были безошибочны — и о вере в его цели — небольшие предложения на «маленьком английском», что нашли прибежище в сердце сквайра. Возможно, если бы Молли читала по-французски более легко, она бы не смогла перевести их так трогательно, обыденно, прерывисто. То здесь, то там встречались выражения на английском; их жаждущий сквайр прочитал, пока ждал возвращения Молли. Каждый раз, когда она останавливалась, он говорил: — Продолжайте. — Он продолжал прятать лицо и только повторял это слово при каждой заминке. Она поднялась, чтобы найти еще несколько писем Эми. Но изучая документы, она наткнулась на одно особенное письмо.

– Вы видели это, сэр? Это свидетельство о крещении (читает вслух) «Роджера Стивена Осборна Хэмли, рожденного июня 21-го числа, 183- года, Осборном Хэмли и Мари-Эми, его женой…»

– Дайте его мне, — попросил сквайр срывающимся голосом, протягивая жаждущую руку. — Роджер, это мое имя, Стивен — это мой бедный старый отец. Он умер, когда был не так стар, как я, но я всегда считал его очень старым. Он был главным в нашей семье и любил Осборна, когда тот был еще мал. Хорошо, что парень подумал о моем отце Стивене. Да, так его звали. И Осборн… Осборн Хэмли! Один Осборн Хэмли лежит мертвый в своей постели… а другой — другого я никогда не видел, и никогда не слышал о нем до сегодняшнего дня. Его должно звать Осборном, Молли. Вот Роджер, их два, если на то пошло, но один никчемный старик, и Осборна никогда бы больше не было, если бы не этот малыш, названный Осборном. Мы привезем его сюда, найдем для него няню и обеспечим его матери достойную жизнь в ее собственной стране. Я сделаю это, Молли. Вы хорошая девушка, что нашли это. Осборн Хэмли! И если Господь окажет мне милость, он никогда не услышит от меня сердитого слова… никогда! Он не будет бояться меня. О, мойОсборн, мойОсборн! — разрыдался он, — знаешь ли ты, как горько и больно у меня на сердце из-за каждого жестокого слова, которое я сказал тебе? Знаешь ли ты, как я любил тебя… моего мальчика… моего мальчика?