Неожиданно он почувствовал, что может увидеть структуру Обелиска изнутри, и в некоторой степени это предоставило ему понимание всей сложности Обелиска. Он заполнил его голову и охватил огнём, после чего излился через трещины в его черепе, захватив его с собой.

Когда он пришёл в сознание, Хармон был над ним, поглаживая его голову, с блаженной улыбкой на лице.

— Ты понимаешь? — спросил он, когда заметил, что глаза Альтмана открыты. — Ты понимаешь?

Альтман оттолкнул его, поднялся и быстро проследовал к монитору.

Он начал неистово вводить информацию, а также набрасывать эскиз структуры Обелиска. Его руки двигались быстрее, чем соображал мозг, одновременно работая над разными частями Обелиска, переходя от одного файла к другому, и возвращаясь обратно. Он записывал, с шоком осознал Альтман, базовые знания для детального плана нового Обелиска. Он был еще небрежным и искажённым. Здесь было много нерешённых вопросов, множество загадок, с которыми нужно разобраться, но это определённо было то, чем он сейчас занимался.

— Что это? — спросил из-за спины Хармон. — Что происходит?

— Я понял, — ответил Альтман. — Я думаю, что я понял это еще раньше, но всё пытался разобраться, что же это значит. Теперь я знаю.

Он работал продолжительное время; как долго, он сказать не мог. Его голова кружилась, его пальцы болели. Когда он закончил, он обратился к Хармону.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал он.

— Какая?

— Мне нужно, чтобы ты помог мне перевести то, что здесь у меня есть, максимально старательно, и подать сигнал обратно на Обелиск.

Сперва Хармон просто уставился на него, затем медленно занял своё место и наклонился поближе, чтобы рассмотреть. Медленно, он прошёлся глазами по материалу. Внезапно он взглянул вверх на Альтмана, это был его первый вразумительный взгляд с момента, когда Альтман зашёл в помещение.

— Это Обелиск, — сказал он с благоговейным трепетом. — Ты понял его, как он и просил тебя.

Альтман кивнул.

— Ты хочешь, чтобы я передал Обелиску образ его самого же? — спросил он.

— Да, — ответил Альтман.

— Хвала Обелиску, — сказал Хармон. А затем он добавил, — Хвала Альтману.

Услышав, что Хармон так произносит его имя, у Альтмана по коже пробежали мурашки, но он прикусил свой язык и ничего не ответил.

То, что он проделал, было далеко от завершения, понадобятся ещё годы и годы работы, но была надежда, что прямо сейчас этого будет достаточно, чтобы остановить процесс Воссоединения.

Потребовалось ещё несколько часов и некоторое количество попыток передачи сигнала разнообразными способами, прежде чем удалось установить хоть какой-то контакт. Обелиск излучил короткий, интенсивный всплеск энергии, а затем, так же внезапно, как и начал вещание, затих.

— Что с ним случилось? — спросил Хармон.

— Он отдыхает, — ответил Альтман. — Мы сделали то, что он хотел от нас. Мы спасли мир.

После того, как с этим было покончено, он ещё долгое время сидел там, размышляя. Зачем Обелиску нужно было воспроизводиться? Какие это будет иметь последствия? Что это означало? И если галлюцинации и видения не были от Обелиска, а наоборот противопоставлялись ему, откуда они происходили? И какое из этих явлений было на их стороне?

Он всё ещё не доверял им. Нет, то, что он почувствовал, когда коснулся Обелиска было не любовью, а не что иное, как — полное абсолютное безразличие к человеческой расе. Они были средством для достижения цели. Что это была за цель, он не был уверен, но сейчас больше, чем когда-либо чувствовал, что для Обелиска они являются расходным материалом, необходимый шаг на пути к чему-то ещё. Когда был создан новый Обелиск — и он не сомневался, это было целью Обелиска — что произойдёт далее? Он остановил Воссоединение, но, возможно, в результате этого он сделал шаг к открытию, которое приведёт человечество к ещё худшей участи.

С другой стороны,отвечала иная его часть: что, если ты ошибся? Что, если ты параноик?Или что, если любовь которую ощущал Хармона, была его собственным чувством, его собственными эмоциями, отражёнными обратно к нему, то есть — его собственная религиозная любовь к Обелиску отражается, как любовь Обелиска к нему? Что, если безразличие, которое ощутил Альтман, не было чем-то присущим Обелиску, а было чем-то личным, отражённым обратно?

Он сидел там, размышляя и размышляя, но так ни к чему и не пришёл. Что он собирается делать теперь? Сейчас, когда он дал Обелиску то, что тому было нужно, он непреднамеренно сделал положение дел для человечества ещё хуже?