Привыкаю.

За обедом шампанское без газа. Приносил с работы дядя Витя.

Холерный вибрион, объяснял Эрик (тот самый, двоюродный, из системы Азмор), не выдерживает кислой среды. В кислой среде, по Эрику, вибриону приходит карачун.

Потому-то мы пьем шампанское без газа, кисленькое винцо.

И я пью.

Чтобы не терять золотое время, Эрик, помимо поглощения еды, занимается еще педагогикой.

— Вот вчера, — говорит он, — у меня был отгул, а я все равно ходил на работу. — Эрик смотрит на Димку: — Почему, думаешь? Потому что без работы — не могу!

Димка третий год сидит на третьем курсе, притом на вечернем. И это кошмар. Все понимают: кошмар, и не мешают сейчас Эрику. Кроме того, Эрика и вообще уважают. Помнят, как занимался он сам. Часами просто-таки, бывало. И теперь, пожалуйста — замглавврача по лечебной части. Хоть и стоматолог. Даже один раз встречал в составе группы правительственную делегацию.

Димка молчит над тарелкой. Ни слова.

Кира, жена Эрика, посмеивается. Ей смешно.

— Зачем, — обращается Эрик к матери, — зачем ты-то даешь ему рубчики?

— Вот именно! Ты-то зачем? — подхватывает дядя Витя. Он тоже чувствует за Димку ответственность.

Но тетя Зоя не отвечает. Собирает грязные тарелки со стола и уходит. Закончен обед.

— И ты слушаешь? — удивляюсь я Димке, когда мы лежим потом в нашей беседке. — Как тебе хватает-то?

Со стены надо мной улыбается красивая еще Лоллобриджида.

— А-а, пусть! — обреченно машет рукой Димка. — Нехай.

— Да и на фиг сдался тебе институт этот? Холодильные какие-то установки. Ты же футболист!

— Э нет, — серьезнеет Димка. — Диплом — это хлебная карточка! А футбол так… для души.

Дом наш в самом деле на крутом берегу. Внизу дорога в Аркадию, ниже ореховая рощица, а там, дальше, — каменистые пляжи, пустые сейчас. Отойди от края шагов десять: одно до самого горизонта море.

Начался учебный год. Старшие курсы снимали с занятий на борьбу с холерой. Меня и еще двух новичков послали бороться на рубероидный завод, в бригаду грузчиков.

— Ну и при чем же здесь холера? — спрашивал я Димку.

— А я знаю! — блестел он своими деснами. — Надо, вот и попросили у института под горячую руку. Тебе-то что? Плотют?

Что ж. Плотют.

Рубероид идет по конвейеру горячими рулонами. От него пар, а главное, запах как от свежего хлеба. Один из нас заходит в цех и бросает рулон на транспортер, остальные двое снимают и ставят в машину.

Потная работа и сменная.

Хорошо мыться в душе, хорошо идти через проходную с перекинутым на плечо дяди Витиным старым пиджаком, на который расщедрилась-таки тетя Зоя, — медленно, по пыльной дороге, по трамвайным путям. Хорошо, что платная, думал я.

Привыкну, думал.

Была, правда, одна штука.

В конце смены шофер поднимал капот и бригадир бросал туда рулон. Двадцать рублей.

Возвращаясь, шофер выдавал бригадиру трешку, а тот нам — по рубчику.

Ну что ж — успокаивал я себя. Дядя Витя приносит домой вино, а я пью же? Пью.

Холера шла на убыль. Квартиранты разъезжались. Я занял «нашу» половину — комнату, попросту-то, — купил картошки, луку, лапши и вечерами варил себе суп. Отец прислал еще конской тушенки — жить было можно.

Дядя Витя, веселый после шампанского своего завода, заходил ко мне. Хлебал суп, хвалил.

— А почему ты не хочешь есть с нами?

Я уже догадывался: для удобства человек живет в мире, где и он и те, кого он любит, выглядят вполне симпатично. Я даже подозревал, что и свой мир строю тем же способом. Но взять и сказать дяде Вите, хватит, мол, не будем, ведь я же вижу, с каким лицом накладывает в мою тарелку тетя Зоя, — нет, это было нельзя. Да дядя Витя, похоже, сам не шибко-то ждал ответа. «Ты знаешь, как она любит родню, я даже удивляюсь!» — искренне говорил он. А я кивал. Мне ли было судить тетю Зою? Я видел ее руки. Красные, в черных, забитых землей морщинках, с обломанными черными ногтями. Иногда она красилась, надевала нарядное платье — в гости! — и стояла так перед зеркалом, улыбалась на себя женской ожидающей улыбкой. И это было почти страшно по сути, стыдно с такими-то руками.

А вот Кира не такая, жаловался дядя Витя на сноху. Совсем не любит родственников. Раз в два года Эрик ходит судовым врачом в выгодный рейс, в Японию, еще куда-то, а Кира потом эти тряпки продает. Понятно? Все надо, надо конечно же, но плохо все-таки, что она такая жадная.

— А ты знаешь, что сказал про тебя Эрик?

— Что?

— Он сказал, будет распределение, и он поговорит о тебе с главврачом.

— И что? — Эх-эх, как я волновался в тот миг!

— А эта (Кира, понимаю я) и здесь выскочила. А, говорит, он, говорит, перебьется как-нибудь. Перетопчется.