Слёзы, которые она так долго сдерживала, сначала отказались струиться по щекам. Но Маша припомнила самые обидные (и очень, увы, похожие на правду) фразы, которые произнесла Елена Васильевна. И вот сначала ручейком, потом речкой, а потом и ниагарским водопадом слёзы хлынули из её глаз. Как хорошо, что можно спрятаться и быть некрасивой, глупой, жалкой, никчёмной плаксой — и никто об этом не узнает, кроме кирпичной стены да пачек с книгами Йозефа Бржижковского. А стена и пачки книг — надёжные ребята, они не выдадут.

Маша выплакалась очень быстро. Вскоре она уже по инерции вытирала глаза платком, шмыгала носом — обида ушла в пол. Но кто знает, когда ей в следующий раз удастся так хорошо спрятаться? Значит, надо наплакаться вдоволь, впрок.

— Если захочешь спрятаться, я всегда спрячу тебя в этом доме, — раздался за спиной голос Даниила Юрьевича.

Маша повернулась к нему, закрыла лицо руками, убрала руки, повертела ими перед собой, засунула в карманы, снова повертела перед собой. Куда бы спрятать эти дурацкие руки, которые вдруг вообразили себя центром вселенной?

Шеф сейчас не был похож на руководителя, начальника или даже Мёртвого Хозяина. Это был обычный немного усталый человек — в рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей, без привычных пиджака и галстука, элегантных, как чёрно-белое кино.

— Извините, что я тут плачу. Так стыдно, — с фальшивой бодростью в голосе сказала Маша. Ей казалось особенно неприличным плакать в присутствии мертвеца — ведь не о нём же она плачет.

— Плакать не стыдно, — осторожно дотронулся до её плеча Даниил Юрьевич, — Стыдно не плакать, когда хочется. Вообще стыдно не делать то, чего очень хочется сделать, в угоду таким глупым оправданиям, как «стыдно».

— Плакать стыдно. И не плакать стыдно. К тому же глупо, — как загипнотизированная, повторила Маша.

— «Глупо» — это тоже очень глупое оправдание.

— А есть какое-нибудь умное оправдание?

— Есть. Плакать невозможно, потому что на моём лице — косметики на пять тысяч рублей, не считая работу профессионального стилиста, а у меня через секунду прямой эфир на весь мир, и, согласно контракту, мне надо улыбаться. В этом случае, конечно, поплакать можно после эфира, смыв макияж. Плакать — и не стыдиться этого. Вообще, что у тебя за манера — всего стыдиться? Выглядит это так, словно ты вечно повторяешь: «Вы извините, что я появилась на свет и всё ещё жива».

— Извините, — шмыгнула носом Маша. — Извините, что я такая, мне очень сты…

— А теперь по существу, пожалуйста, — мягко прервал её шеф.

— А если по существу, то мать опять мною недовольна. И мне стыдно за каждый свой шаг.

— Мать недовольна, а стыдно тебе? Бедная девочка. Ты тут совсем ни при чём. Стыдиться должна твоя вечно недовольная мамаша.

— За что?

— За то, что не может сдерживать своё недовольство и выплёскивает его на голову ни в чём не повинному человеку.

Даниил Юрьевич погладил по голове «ни в чём не повинного человека». В голове от поглаживания немного прояснилось.

— Но понять эту женщину можно, — продолжал шеф. — Самые большие глупости люди говорят, когда хотят услышать голос дорогого им существа, но не знают, что ему сказать. Одни начинают задавать вопросы, которые задавали уже сотню раз, другие — дают советы, третьи — они, может быть, поступают честнее прочих, но от этого утомляют ничуть не меньше — говорят собеседнику, как он им дорог. А четвёртые не могут простить ближнему того, что он так много для них значит. И злятся на него за это. И эту злость выражают в словах. Видимо, твоя мать — из четвёртой категории.

— Жаль, что люди не умеют чирикать, как птицы. Чирик-чирик-чирик. Они услышали голос друг друга, но не произнесли ничего необратимого, — сказала Маша.

— Откуда ты знаешь, что чирикают друг другу птицы? И не утомляет ли их этот бесконечный «чирик-чирик», как тебя утомляет вопрос «почему ты опять не такая, какой я тебя придумала?»

Маша посмотрела на Даниила Юрьевича. А ведь она его тоже немножко придумала. Вообразила этакого холодного, далёкого от простых человеческих чувств небожителя. А у него волосы чуть растрепаны, в них пробивается седина. И один седой волос упал на плечо, а шеф не замечает.

Не задумываясь о последствиях, Маша протянула руку и стряхнула этот волос. Окаменела. Но ничего не произошло. Падение волоска на цементный пол не поколебало мировых устоев.

— Иногда у меня возникает такое ощущение: «За что мне столько хорошего?» И мне стыдно и неловко это хорошее принимать. А сейчас не так. Мне очень хорошо и совсем не стыдно за это. Почему так? — спросила Маша и в последний раз высморкалась в скомканный носовой платок.

— Своим «зачем мне столько» ты просто в вежливой форме даёшь миру понять, что тебе не требуется конкретно это «хорошее». Что само по себе оно хорошее, но ты без него прекрасно переживёшь. А то, что происходит сейчас, — это то самое «хорошее», которое тебе нужно. Ты его хотела — ты его получила.