Шел снег, косой и резкий, как ливень. Коченели руки, нос. Ноги стали чужими от холода и усталости. Там, вдалеке, на другом конце площади — или снежной пустыни — горел одинокий масляный фонарь, и зачем-то надо было кричать, бежать к нему и кричать, а ноги не слушались. А может быть, то не фонарь, а луна? Луна над бескрайним, бесконечным лугом, где-то поёт соловей, а запах разнотравья кружит голову, и манит, и зовёт за собой, в лесу цветёт папоротник, а река плещется совсем рядом, и слышно, как завели свою песню русалки, и из призрачного дома на холме выходит та, что всех прекраснее…

Денис уцепился за ближайший стеллаж, как пловец, у которого свело ногу, цепляется за спасительный бортик бассейна, и постарался укрыться от потока странных видений. Но они оставили его не сразу — какой-то долговязый человек азиатского вида отступал в темноту и манил за собой, вот уже он почти скрылся, ушел в стену, и только глаза горят, как угли подземной кузницы, нет, показалось, не было тут никого.

Хозяин лавки спокойно сидел на своём месте, и у него были совсем другие глаза — ясные, голубые, и блестели они так, что казалось, будто от старика, от его белоснежной гривы, исходит сияние. Денис поглядел в эти глаза одно только мгновение, смешался, отвёл взгляд, но от смутных видений не осталось и тени. Он снова твёрдо стоял на ногах рядом с витриной, в которой были выставлены букинистические редкости.

Он знал силу заветных желаний, умел переносить тяжесть самых невыполнимых и даже опасных из них. Но это было что-то совсем другое. Как будто натянул чужую шкуру и окунулся в чужие сны. Даже не шкуру — обложку книги примерил.

— А у книг — бывают желания? — спросил Денис у букиниста.

Тот улыбнулся одними своими чудесными глазами, и стало совсем легко и понятно даже без слов. Да, у книг есть желания. И душа. Но не всякому суждено это почувствовать, и не всякая книга осознаёт, что у неё есть и душа, и желания.

— У вас ведь новых книг нет, только старые, — не то с вопросительной, не то с озадаченной интонацией сказал Денис.

— Да. Только те, в которые я верю, — важно кивнул хозяин. — Я — и ещё как минимум одно поколение читателей. Когда книга вышла — ещё рано о ней судить. Если все её расхваливают — всё равно рано. Даже если о ней забыли — опять рано. Она должна вызреть, вылежаться.

— Думаете, нельзя читать то, что написано только что? — испуганно спросил Денис.

— Я так не говорил! И даже не думал! — вспылил старик. — Читайте что хотите, что хотите — то и читайте.

— Но вы говорите — рано судить.

— Это мне рано судить! А вы судите, вам можно судить, вы право такое имеете. Это чтобы ко мне сюда попасть — книга должна быть прочитана, её должны полюбить. Здесь у меня — целое собрание историй любви. Любви читателя к книге.

— Почему же эти истории закончились? Книги-то — вот они. Они здесь, а не на полках у своих возлюбленных!

— Разное бывает. Кто умирает. Кто уедет надолго, а его ближние уже тащат мне коробами книги. Вернулся хозяин — а библиотека распродана. Ну, таким я помогаю найти потеряшек. А иной раз любовь закончится, пройдёт, и объект любви поскорее с глаз долой! Но она же была! И страницы запомнили!

Денис подошел совсем близко к прилавку, казавшемуся рамой волшебного зеркала, через которую стоит только перешагнуть, и мир книжного зазеркалья распахнёт перед тобой свои пожелтевшие страницы.

На прилавке лежала подушечка с иголками, рядом с нею — совершенно немыслимая в этом месте свежая книга Йозефа Бржижковского, только вчера допущенная Константином Петровичем до продажи.

— Но эта же совсем свежая, зачем она здесь? — не удержался Денис, указывая на книгу.

— Сам-то я что угодно читать могу, — надменно отвечал букинист. — А как прочитаю — на полку поставлю, для продажи. Если полюблю, конечно. А по всему видать, что полюблю.

— Я никак не могу понять про Бржижковского. Стоящий он автор или просто модный? Он какой-то — нетипичный. Ни на одного из писателей прошлого не похож.

— И что с того, если не похож?

— Не с кем его сравнить. В масштабах. Я обычно для себя решаю — это Шекспир, это — Чехов. Это — Лесков. Это — Дюма. Это — Гофман. А вот она — типичный Тредиаковский, только женского пола.

— А вы типичный зануда, мой друг. Талант или там гений, он не задумывается о том, чтобы повторять чей-то путь. Просто путей немного, они часто сами собой повторяются или переплетаются. А иногда получается такой гений, которого ни в гусарский полк, ни в духовную семинарию. В рамки его не засунешь, ни с кем не сравнишь.