Я думал, все несказанно удивятся такой оригинальной мысли, но никто и бровью не повел.

Только полковник Петрович крякнул так, словно не пять минут назад, а только что опрокинул рюмку водки.

— Ну чего, — поморщился он, — ты, к примеру, такого сверхъестественного знаешь?

Я молчал. Ничего особенно сверхъестественного я, кажется, действительно не знал. А все, что я знал, не заслуживало, на мой взгляд, ровным счетом никакого внимания. Все обыкновенно, мелко. Может, это и обидно, но такова жизнь. Хоть ты под микроскопом ее рассматривай.

Самое удивительное, что о самом главном — о Тайном Братстве, — я тогда вообще не подумал.

— Но должна быть какая-то связь… — смутился я, пожав плечами. И опять не вспомнил о Братстве.

— Что же все-таки может быть в этих письмах? — воскликнул я после довольно долгого общего молчания.

— А вот этого, милый, — веско заметил Ксаверин, — нам, судя по всему, лучше и не знать. Логично?

После этого разговор совершенно увял. Просто сидели в мрачной полутьме, глядя на пламя одинокой свечи. О чем еще было рассуждать?

— Что будем с ними делать? — спросил я и, поправив накренившуюся свечу, предложил: — Может, сожжем и вся недолга? Все пристально посмотрели на меня. Странные это были взгляды.

— Ты ведь у нас, милый, — медленно проговорил Ксаверин, — вроде неофициального такого добровольного координатора-секретаря. Впрочем, мы ведь можем и формально проголосовать, — усмехнулся он, — наделить тебя, так сказать, всеми генсековскими, председательскими полномочиями… В общем, пусть они пока что полежат у тебя. Эти письма. Ты не возражаешь?

— Пусть, — вздохнул я. Что еще я мог ответить?

— Вот и чудесно, — сказали они. На этом и расстались.

После той ночи все вокруг меня стало до того беспросветно мрачным, словно эта ночь и не кончалась. Подготовка к форуму, который я так рассчитывал созвать-организовать с целью перерегистрации членов нашего Тайного Братства, теперь была крайне затруднена. А между тем, форум-то был бы как нельзя кстати — в свете последних событий с письмами, почетным хранителем которых в результате я оказался. Логично было бы обсудить произошедшее, вместе доискаться причин, свалившегося на нас кошмара.

Мне вообще казалось, что все стали смотреть друг на друга с подозрительностью. А на меня почему-то в особенности. С визитами тоже творилось неладное. То я не заставал членов Братства дома, то они уклонялись от встреч, а если мы все-таки заводили соответствующую беседу, она сразу оказывалась подпорчена какими-то неловкостями, недопониманием. Я бросался от одного к другому. То пытался возобновить обсуждение истории с письмами, — безрезультатно. То пытался напомнить о загадочном и, как теперь выяснилось, весьма симптоматичном исчезновении Гречишкина, — ничего… Казалось, меня перестали понимать. Словно я вдруг заговорил на каком-то другом языке. А навязываться я, естественно, не собирался.

Даже мой закадычный приятель Аркашка Цветков сделался со мной каким-то настороженным. Если не сказать раздражительно враждебным. Не то чтобы утратил свою всегдашнюю веселую общительность и бесшабашность, но как бы стал меня чураться.

Мне даже было удивительно, что еще недавно вокруг меня было разлито это чудесное веселое сияние и все шло самым наилучшим образом. Что случилось? Может быть, произошел некий природный катаклизм, сместились магнитные полюса, а вместе с ними прочие силовые поля и энергетические линии? Вместо эпицентра счастья, образовалась черная воронка, и меня фатально засасывает в эту черную бездну?

Что же это такое, уважаемые? Иначе как вы объясните: то и дело я стал застревать в лифтах, с крыши падали и разбивались в метре от меня какие-то странные кирпичи, порывом ветра грохнуло оконную раму, обрушилось громадное стекло, и я опередил падение ножа этой хрустальной гильотины лишь на пару шагов, затем загорелась соседняя квартира, перевернулась, разбилась всмятку маршрутка, на которую я опоздал, в подъезде дома взорвался какой-то дурацкий газовый баллон и т. д.…

Письма лежали у меня дома, но к ним я, естественно, не прикасался.

Единственной моей отрадой, единственным счастливым оазисом, ярким солнечным пятном оставалась моя Елена Белозерова и наша приближавшаяся свадьба.

Однако, как ни парадоксально, именно это стало внушать мне наибольший ужас. С одной стороны, я видел в Елене все счастье моей жизни, а с другой, боялся, как бы происходящее не перебросилось и на нее. Я боялся за Елену.

У Елены чрезвычайно нежная душа, и я делал все, чтобы она пока ни о чем не догадывалась. Да и что я мог ей объяснить и рассказать?