Елена Белозерова приказала, чтобы немедленно, сегодня же Канцеляров доставил ей эти дневники.

— Вы хотите возразить?

— Ни в коем случае! — воскликнул Канцеляров. — Немедленно доставлю!

Темным ноябрьским вечером в прекрасном светлом доме пахло клубникой. В камине славно пылали березовые поленья. Канцеляров скромно сидел на пухлом диване с бокалом дорогого виски, даже не пытаясь скрыть своего восхищения, неотрывно следил за молодой женщиной, которая нетерпеливо ходила взад вперед, крепко прижав к груди драгоценную тетрадь. Елена Белозерова молчала. Она словно забыла о присутствии Канцелярова. Канцеляров проглотил виски и молча попятился к двери.

— Да! — рассеянно воскликнула Елена, направляясь следом за ним, но не делая ни малейшего движения его задержать. — Большое спасибо. И… прощайте!

Канцеляров вышел на улицу, посмотрел в морозное звездное небо и представил себе, как молодая женщина садится у камина и начинает жадно читать принесенную им тетрадь.

«…Звезда моя неожиданно открылась и просияла в самой середине лета **99 года.

Должно быть, какие-нибудь полоумные отшельники-астрономы, запертые в секретных обсерваториях, тут же бросились исчислять ее координаты и всяческие параметры. Чудаки, откуда им было знать: никакие вымученные формулы не помогут вызнать ее сокровенную тайну!

Но известна ли она мне самому?

Начало всему было положено мной в сумбуре редкостного умственного возбуждения, хмельного упоения и, пожалуй, частичного ослепления, а потому не поддается математически строгому анализу и объяснению. Тут ведь все дело в ароматах, эффектах осязания, цвета, полутонах, мельчайших подробностях. Особого рода отношения между особенными людьми.

А до чего приятно было наконец сказать себе однажды о чем-нибудь с абсолютной определенностью: не знаю как, не знаю почему, но это действует, действует!..

Но история не закончена и, кажется, еще может иметь самые серьезные последствия.

Господи Боже ты мой, для чего я затеял эти записки?

Может быть, хочу предостеречь наивных и самообольщающихся? Кто меня послушает, эх!

Может быть, хочу рассказать обо всем, чтобы каждый, кому дорога истина-справедливость, увидел опасность этого заманчивого соучастия, когда он добровольно причащается тайне, за вечное сокрытие которой кое-кто не пожалел бы, я знаю, всего золота мира? Ничего подобного. Причина гораздо проще… Меня переполняют необыкновенные чувства. Я не понимаю себя и не понимаю того, что здесь происходит.

Я хочу взглянуть на себя со стороны.

В конце июня с его обжигающими полуднями и черными бархатными ночами, в один из воскресных вечеров я мчался по глубочайшим туннелям метрополитена по направлению к центру Москвы.

Весело мелькали станции. Двери распахивались в благородное пространство гранита, никеля и бронзы, оттуда веяло свежей прохладой, напоминающей струение чистого кислорода. Уж не подкачивали ли его специально в вентиляцию?.. Но еще прелестнее был ощущавшийся повсюду почти зримый алеющий клубничный аромат! Он растекался от транспортируемых дачниками плетеных коробов и корзин, которые были по-бедуински укутаны белыми марлями с проступавшими на них пятнами липкого, густого сока от поздних и оттого особенно пахучих, мясисто-сахарных ягод.

Закинув ногу на ногу, я сидел в полупустом вагоне, отделанным новеньким, нежным, голубым пластиком, на стерильно-чистом ореховом сиденье, беспристрастно разглядывая собственное отражение в противоположном, поблескивавшим вороненым хрусталем окне с толстым дюймовым стеклом.

Никогда прежде я не бывал удовлетворен своей внешностью. Всегда вылезал какой-то изъянец, вроде нелепо топорщащейся пряди волос или чересчур острого носа. Теперь же я видел себя, словно во сне — где я был счастливым обладателем пушистых, идеально изящных усов. Как будто даже вовсе не я, а совершенно незнакомый человек с этими прекрасными русыми усами, а главное, с эдакими широко распахнутыми глазами, которые лучились необычным сиянием…

Как выглядит человек, когда он не смотрит в зеркало? А?..

В том-то и дело, что не во сне, не в мечтах, а в самой отчетливой реальности этим человеком был именно я!

И, как наглядная иллюстрация произошедшей замечательной перемены, едва я ступил на перрон, на меня налетела какая-то пожилая чета — дачники со своими ивовыми корзинами. Ни с того ни с сего забросали меня горячими восторгами и признаниями в любви. До чего, дескать, приятно на фоне всеобщего нынешнего разложения-деградации — фашиствующих молодчиков, грязных наркоманов, наглых спекулянтов, бандитов, похабных девок-проституток, — до чего ж приятно увидеть мое милое симпатичное лицо. И ведь не успокоились до тех пор, пока со слезами умиления не заставили принять в подарок объемистый короб отборнейшей клубники, чтобы я, например, угостил ею свою любимую, которая, по их глубочайшему убеждению, тоже должна быть чудо как хороша.

Моя любимая!.. А ведь и в самом деле! Я даже не думал об этом. Честное слово, даже в голову не приходило… Меня прямо-таки бросило в трепет, когда эти смешные старички в своем бесхитростном восхищении проговорили эти проникновенное слово. Любимая.

«Да ведь она действительно есть у меня! Притом она — одна из тех самых, кто..!» — едва не воскликнул я от такого мгновенного осознания, принимая короб с ягодами, теперь словно намагниченными, заряженными неким потайным смыслом.

После нескольких важнейших дневных встреч я действительно направлялся еще с одним визитом, может быть, наиважнейшим, в один совершенно особенный дом, чудесный, светлый и счастливый.