Шрифт:
Как прочитывал текст Рахманинов? Несомненно, и в несколько поверхностном переводе Бальмонта он уловил глубинный симфонизм этой маленькой поэмы. Сани (и тройка с колокольцами), свадебный звон, набат, звон погребальный — это не просто картины. В стихотворении за этим «общим сюжетом» выдвигается другой. И в образном ряде тоже можно различить разные планы.
Слышишь, сани мчатся в ряд, Мчатся в ряд! Колокольчики звенят…Тут же — и особенность звучания: «Серебристым лёгким звоном…», и смысл его: «Этим пеньем и гуденьем о забвенье говорят».
Разные планы очень подвижны. То образ звука: «…звонко, звонко, звонко, точно звучный смех ребёнка». То образ человеческой жизни как таковой:
…Говорят они о том. Что за днями заблужденья Наступает возрожденье, Что волшебно наслажденье — наслажденье нежным сном.В каждой части стихотворения есть эти образные и смысловые сдвиги. Во второй — есть внешний образ:
Слышишь к свадьбе зов святой, Золотой! Сколько нежного блаженства в этой песне молодой!Есть — глубинный:
… И роняют светлый взгляд На грядущее, где дремлет безмятежность нежных снов, Возвещаемых согласьем золотых колоколов!Третья часть — самая длинная — даёт два ключевых образа:
Слышишь воющий набат, Точно стонет медный ад!И за этим звуком — полыхающее зарево:
…А меж тем огонь безумный, И глухой и многошумный, Всё горит, То из окон, то по крыше, Мчится выше, выше, выше…Здесь — и мольбы, и стоны, и плач о пощаде, и «разорванные звоны».
В четвёртой части, после «всклокоченного» ритма третьей, — медленное, тягостное, мрачное движение. В переводе удалось подчеркнуть эти погребальные «о… о… о…»:
Похоронный слышен звон, Долгий звон!В среднем эпизоде долгота этого звука ещё более усиливается:
Неизменно-монотонный, Этот возглас отдалённый, Похоронный тяжкий звон, Точно стон…Рыдания, память о смерти, заунывный гул, «факел траурный горит…». Ближе к концу — нежданный ритмический всплеск, что-то дьявольское:
С колокольни кто-то крикнул, кто-то громко говорит. Кто-то чёрный там стоит, И хохочет, и гремит, И гудит, гудит, гудит, К колокольне припадает, Гулкий колокол качает — Гулкий колокол рыдает, Стонет в воздухе немом…И мрачные «о», которые проснулись в этом стоне, прокатываются гулким эхом в последних её словах:
…И протяжно возвещает о покое гробовом.Два ключевых образа-понятия — как дальние звёзды — светятся в произведении Эдгара По: ночь и сон. Сани мчатся «в ясном воздухе ночном», колокольчики навевают «наслажденье нежным сном». Свадебный золотой звон раздаётся «сквозь спокойный воздух ночи». И звёздные очи «роняют светлый взгляд на грядущее, где дремлет безмятежность нежных снов». Набат и крики уходят «прямо в уши тёмной ночи». Погребальный звон возглашает, «что на сердце будет камень, что глаза сомкнутся сном». Гробовой покой последних слов — как «Requiem aetemam», «Вечный покой», вечный сон.
Рахманинов услышал поэтический «симфонизм» Эдгара По. В первой части его поэмы есть и радостный перезвон колокольцев, но есть и «наслажденье нежным сном», и оно — при повторном прикосновении к этой музыке — заставит вспомнить и «гробовую» четвёртую часть. В «свадебных» колоколах, в музыкальной «истоме» будет и нега, но будет и то же сквозное «помни о смерти». В рваном, «расслоённом» набате есть замедления («молят им помочь»), стихания (в «тёмной ночи»), и следом — всплески тревоги («разорванные звоны»), и снова замирания («плакать о пощаде»), и взвихрения («…меж тем огонь безумный…»). Есть и «контрапункт» стихотворного и музыкального ритма:
…Я хочу Выше мчаться, разгораться…Фразы здесь взвиваются. Музыка — вскипает медленно, сумрачно, веско и тяжело. И точно соответствует предпоследней строке «набатной» части: «То растёт беда глухая, то спадает, как прилив!»
Обрыв третьей части словно сам собой перетекает в заунывное начало четвёртой. Но и здесь монотонность вдруг разгорается тревожными ритмами, подобными третьей части, где «с колокольни кто-то крикнул…».
Разумеется, он передал в поэме «Жизнь человека», то есть — следуя за частями — детство и юность, молодость, зрелость, старость и смерть. И всё же не только это.