Шрифт:
Император Никифор чувствовал себя победителем. Он собственноручно вручил большую награду патрикию Петру. По-екольку известие о падении Антиохии было получено накануне праздника архистратига Михаила, Никифор велел готовиться к выходу в святую Софию.
Однако еще до выхода он встретился в Буколеоне с Иоанном Цимисхием. И тогда императора охватил страшный гнев.
— Как мог ты допустить, — закричал он на Цимисхия, — чтобы в эту трудную для Византии пору я снимал большие силы с границ Болгарии и посылал их в Сирию?!
— Великий император, — ответил Цимисхий, — я делал, как ты велел: берег Антиохию, которая является третьим по красоте городом в мире, и старался взять ее измором.
— Безумец! Твоя осада затянулась на целый год. А патри-кий Петр взял Антиохию за день.
— Он разрушил стены, сжег полгорода, не оставив камня на камне.
— Бывают времена, — повысил голос раздраженный император, — когда надо разрушать не только города, а целые страны, не жалея никого и ничего. Патрикий Петр так и поступил — и прибыл в Константинополь с несметными сокровищами.
— Это правда! — промолвил Иоанн. — Антиохия теперь беднейший в мире город, не скоро она подымется из руин и пепла.
— Ты смеешь меня осуждать?! — неистово вопил Никифор. — Паракимомен Василий! Отныне Иоанн Цимисхий не доместик схол! А ты, бездарный полководец, убирайся в свою Армению, нет тебе места в Константинополе!
Только после этого император Никифор, обуздав свой гнев, направился в камары Золотой палаты, чтобы надеть свой пышный наряд и начинать большой выход, под торжественное пение хоров, славословия димотов.
Однако теперь эти славословия не приносили ему, как бывало, услады, не бросали в священный трепет, не успокаивали душу. Он шел, седой, сгорбленный, время от времени боязливо озираясь…
Это был уже не тот славный полководец, от одного имени которого трепетали Сирия и Палестина, который повелел когда-то своему войску рубить головы критянам и бросать их на врагов, ходил на Антиохию, разрушил и сжег до основания города агарян, которого все предпочитали иметь союзником и даже господином, только не врагом.
Теперь наступило время, когда император Никифор испытывал страх перед другими, мрачные предчувствия охватывали его…
И сейчас эти предчувствия не обманули императора. Он стоял и молился в своем паракиптике, время от времени падал на колени и склонялся лбом к холодному мраморному полу.
Но что это? Быстро оторвав тяжелую голову от пола, он увидел перед собой монаха в темной рясе, с закрытым лицом, который протягивал ему руку.
— Что это? Кто ты? — прошептал император, невольно коснувшись холодной руки монаха.
Монах исчез так же неожиданно, как и появился.
В руке императора осталась бумажка. Он развернул ее, поднес к глазам и при мерцающем свете лампад прочел:
«Государь! Провидение открыло мне, ничтожному червю, что ты по прошествии сентября в третий месяц переселишься из сей жизни…»
Император сделал шаг вперед, открыл полог паракипти-ка, отделявший его от мутатория. Там один за другим, все в темных рясах, шли монахи. Но который из них дал записку?
7
У императора оставалась единственная отрада, единственный человек, которому он пока что верил в Большом дворце, — его жена, императрица Феофано.
Ей в то время исполнилось тридцать лет, и если раньше, в дни молодости, она напоминала лозу, на которой только наливаются покрытые нежной пыльцою и таинственно влекущие гроздья, то теперь лоза эта созрела.
У Феофано были совершенные, будто выточенные из мрамора формы: нежные руки с длинными, гибкими пальцами напоминали лебединые крылья, упругие груди — сочные плоды, ноги — о, ее ногам завидовали все женщины Константинополя!
Прелестным было и ее лицо — с большими, темными, как две маслины, под черными бровями глазами; нежная кожа напоминала бархат; когда Феофано волновалась, на щеках ее расцветал, точно чудесные розы, румянец, рот был небольшой, но четко очерченный, без единой морщинки. Нет, императрицу Феофано недаром называли прекраснейшей из прекрасных женщин Византии и всего мира!
Рядом с ней император Никифор — седоватый, не в меру полный, обрюзглый, неразговорчивый и неподвижный — казался старым, мешковатым, нескладным. Но он не сдавался, он безумно любил и хотел, чтобы его любила Феофано, единственная, лучшая в мире…