— О василевс! Эти кровавые полосы, стоящие на небосклоне, -твои враги. Выше над ними висит твоя звезда, а ее хвост — это наша сила, легионы. Ты победишь, император!

Ответ удовлетворил пьяного императора. Он лег, но заснуть не смог. Позвав проэдра Василия, он велел налить кубок вина. И проэдр налил вина, а на дно бросил яд, который давно носил у сердца.

— Выпей, император, и ты спокойно заснешь! — сказал он. Император Иоанн выпил бокал до дна и в самом деле заснул так, как давно уже не спал.

Перед рассветом императору стало плохо, он проснулся от страшной боли в животе и в груди у самого сердца.

— Проэдр! — позвал император. — Что со мной? Я умираю…

Проэдр Василий долго стоял со светильником в руке у ложа императора и, прищурив глаза, смотрел на его бледное, перекошенное от боли лицо…

— Нет, император, — пересохшими губами ответил проэдр Василий, — ты не умрешь, ты — бессмертен, император.

— Как можешь ты говорить мне о бессмертии, — крикнул раздраженный и вконец перепуганный Цимисхий, — если я вижу: вот она — смерть?!

— Ты захворал, — утешал проэдр, — от тлетворного поветрия Азии, где всюду нас подстерегали болезни. Нам следует скорее ехать в Константинополь — там ты выздоровеешь.

Они тронулись на другой день вечером, когда стало немного прохладнее. Умирающего императора положили на носилки, которые привязали между двумя лошадьми. Глаза его заволакивало пеленой, смертный холод сковывал руки и ноги, а угасающий взгляд был прикован к звезде, которая неумолимо нависла на северной стороне неба.

— Что это за звезда? — шептал император. — Нет, это не моя звезда. Она идет с севера, слышишь, проэдр, с севера. Мы -только кровавые столбы, только столбы…

За императором шел Василий. Здесь, за носилками императора, он не был уже проэдром — первым, здесь он был последним.

С трудом передвигая слабые ноги, Василий думал о том, что вот они скоро придут в Константинополь, скоро там не станет императора Иоанна и похоронят его в им же выстроенном храме Спасителя на Халке. А тем временем в Константинополь приедет Феофано, за которой он тайно уже послал дро,-мон…

Но что даст это Василию? Не подняться ему. И Феофано пишет, что она тяжело больна. Что же остается? Песок поп ногами?!

В Великом Новгороде звонит колокол, и по узким улицам со всех концов на площадь у широкого Волхова спешат мужи новгородские, идут жены и дети.

С Волхова дует свежий ветер, там стоят на якорях, качаясь на высокой волне, широкие учаны и шнеки, длинные лодии с насадами, легкие струги. Вой и рыбаки, которые стоят на этих лодиях, не прочь бы побывать там, на берегу, на площади, где звонит колокол. Но встречная волна не пускает.

И они только смотрят, как со всех сторон Новгорода стекаются к площади мужи новгородские, идет, высоко подняв секиры, дружина… А вон, видят они, идет князь новгородский Владимир, по правую руку от него шагает воевода Добрыня, по левую — тысяцкий Михало.

Князь Владимир поднимается на высокий помост, что стоит у вечевого колокола, снимает шапку. Ветер с Волхова перебирает его длинные русые волосы, раздувает полы темного бархатного платна, подпоясанного кожаным поясом, на котором висит драгоценный меч.

— Мужи новгородчи, — начинает князь Владимир, поднимая правую руку, в которой крепко зажата его княжеская шапка, — отцы и братья мои! Я созвал вас сюда, на вече, дабы поведать вам — неспокойно у нас на Руси, невзгода в городе Киеве…

Свистит, ревет ветер, он подхватывает над Волховом белых чаек, несет и кидает сюда, к площади, где собрались мужи. Здесь птицы кружат, точно белая тучка, борются с ветром и стонут.

— Мужи новгородчи! — громко говорит князь Владимир.
– Трудное время настало для Руси и нас, аже князь Ярополк убил брата своего Олега и поиде на земли Руси. Что деяти има-мо, новгородчи, мужи мои?

Минуту на площади у Волхова стоит тишина, — всех поразило известие, поведанное князем Владимиром. А потом со всех сторон звучат голоса, несутся взволнованные крики:

— Не допустим, княже, усобицы на Руси!… Пойдем, княже, ратовать за Русь! Кличь, княже, верхние земли, пойдем против убийцы князя, заратуем Русь!

И уже над многотысячной толпой засверкали секиры, замахали шапки, поднялись темные, натруженные руки.

— Веди нас, княже! Станем за Русь!

1 сентября 1958 г. Киев

Агаряне — буквально: потомки Агари, рабыни Авраама; у византийцев и в Древней Руси — арабы, мавры, сарацины.

Адамашка — ткань из Дамаска, камка.

Адмиссионалий — особый чиновник для церемониала (Византия).

Акрит — воин пограничных войск (Византия).