Шрифт:
— А ты, Тур, — спросила она, — не ранен, не искалечен?
— Что я? — Гридень усмехнулся. — Меня ни меч, ни копье не берет… Защищая князя, потерял два пальца правой руки.
И при свете месяца она увидела его правую руку, на которой не хватало двух пальцев.
— Боже, Боже! Калека! А ты принес что с похода?
— Я?! — Он искренне удивился. — О нет, Малуша, не малые сокровища привезли ходившие на брань воеводы. Слышал я, будто князь дает им и боярам, что стерегли Киев, пожалованья… Воеводы и бояре на Руси стоят, как утесы. Нас же, воев, множество. Мы песок на берегу Днепра.
— Так что же тебе?… — вырвалось с отчаянием у Малуши.
— А что же мне делать?! — спокойно и с каким-то безразличием ответил Тур. — Гридень-калека князю не нужен… Осталось ждать рая, но и до него еще далеко…
На глазах у Малуши заблестели слезы.
— Ведь это я во всем виновата, Тур!
— Нет, — возразил он тотчас. — Ни ты, ни я: никто в том не повинен. Мы делали только то, что должны были делать. И не так уж я беден, как ты думаешь! Я больше не гридень, но князь Владимир мне поможет. По велению князя, могу, как все старые вой, взять клочок земли под двор и леса на хижину… Так, пожалуй, и сделаю, — он указал на крутой склон горы, — выкопаю тут землянку, покрою крышей и буду молиться…
Тур засмеялся, но смех его был невеселым.
— Заживу небось лучше самого князя, ведь не придавит же меня эта приднепровская гора, а сидя здесь, смогу еще долго, до самой смерти, оберегать Владимира, да и тебя тоже… Не так ли, Малуша?!
Глава вторая
1
Не напрасно князь Владимир делился своей тревогой с Рогнедой, Русь он устроил. Ныне его взор устремляется на запад, две империи, думает он, угрожают родной земле — Византия и Германия.
Впрочем, Владимир не только раздумывает, но и действует. Не дав отдохнуть дружине, не отдохнув толком и сам, садится на коня, движется с воинством на юг, в земли тиверцев и уличей и останавливается на берегу Дуная.
Это были дни, когда, собственно говоря, решалась судьба русского и болгарского народов. С высокой кручи князь Владимир глядел на правый берег Дуная, где от устья и до самого Доростола и Тутракана стояли отряды акритов, а за ними лежала разорванная пополам, порабощенная ромеями Болгария.
Слух о том, что русские воины стоят на берегах Дуная, разносится далеко. Знают об этом и на болгарской земле — в Переяславце, Доростоле, Тутракане, Розградье.
Многие ночи над Дунаем слышатся всплески весел, приглушенные голоса.
— Кто вы, люди? — спрашивает стража на берегу.
— Болгары… К русскому князю Владимиру. Князь Владимир беседует с этими людьми.
, — Нет больше сил терпеть, княже. Не ведаем, чья Болгария: наша или греческая. Все разграбили у нас акриты: забирают жен, детей… Прими нас на русскую землю, княже.
И обездоленные люди идут на русскую землю, к русским людям, которые во веки веков были и останутся им братьями.
Через Дунай переплывают на челнах и добираются до князя Владимира люди в длинных черных рясах, с клобуками на головах. Ночь, на столе горит свеча. Владимир принимает их в своем шатре.
— Зачем пожаловали, болгары?
— Епископ есмь доростольский, Неофит, — говорит старый седобородый, необычайно бледный человек, с серебряной цепью и крестом на груди. — Прибыл к тебе со всем клиром.
Князь Владимир смотрит на епископа.
— Не разумею тебя, отче, — откровенно признается он. — Я русский князь, язычник. Ты христианин, епискип болгарский…
— Но ты и я такожде, княже, человек… Была Болгария, — он указал через откинутый полог шатра в сторону видневшегося Дуная, на берегах которого мерцали огоньки на далеких кручах, — днесь ее нет, ромейская неволя…
По бледному лицу епископа пробежала слабая улыбка.
— Князь русский! Некогда к отцу твоему в Доростол бежал от ромеев и кесаря Бориса патриарх Дамиан. Я был священником у него, и мы вместе молились за болгар, за князя Святослава и его воев… Русские люди справедливы. Днесь я молюсь о вечном покое князя Святослава…
Странные теплые чувства вызывают эти слова в сердце Владимира.
— Когда князь Святослав ушел отсюда, совсем не стало житья болгарам… Императоры ромеев прокляли патриарха Дамиана — так он и умер. Ныне прокляты мы, все нас гонят…
— У вас есть другой патриарх, своя церковь.
— Митрополит Севастийский, что сидит в Средеце, у комита Аарона, служит патриарху константинопольскому, он не отец нам!
— А митрополит кесаря Романа?
Епископ Неофит не ответил на вопрос князя Владимира, а грустно покачал головой.