Работала она, до последнего крутого пике, в колбасном отделе престижного продовольственного магазина, однако, от перепоя ее стали одолевать страшные мысли о засилье в стране проклятых либерастов. Ежедневно подпитывая ненависть об этом твердили по телевизору. Так надо проучить их. Наконец, в алкогольном бреду она решилась на патриотический подвиг и распихала в самую дорогую готовую продукцию таблетки просроченного слабительного. Страшная месть не удалась. Вложения слишком бросались в глаза, и подозрительные враги отечества не спешили расхватывать приманку.

С работы ее не уволили чудом, но понизили в должности до уборщицы. Теперь она тужилась, возгоняя собственное кровяное давление, в поисках виновного в случившемся.

Из-за неплотно прикрытой двери образовался сквознячок легко шевеливший марлевые занавески. За окном тем временем все больше и больше рассветало и наконец, свет полностью затопил крохотную комнатушку. День обещал быть солнечным и ярким. Павлик пытался укрыться от прокравшегося солнечного луча, проскользнувшего сквозь прохудившуюся штору, заворочался и распахнул глаза.

Сквозь фанерную дверь и тонкие стены, в комнату уже притопали звуки пробудившегося дома.

Тетка возилась в кухне. Мерзким звуком свистнул закипающий чайник, заворчал жир на сковородке. Видно, тетка жарит свою любимую вонючую требуху с картошкой. Из-за тухло-специфического запаха накатила тошнота. К горлу подступил противный, колючий комок.

Шатов лежал с открытыми глазами и думал.

– Только бы сегодня не приперлась, а то опять начнет нудить о своей бедности.
– Если сразу после переезда, ему страшно было оставаться наедине со своими мыслями одному, то теперь общество тетки все больше раздражало.
– Притащится и обязательно испортит весь день своим унылым видом. На душе и так мерзко.
– Старенький телефон пытался гудением напомнить о том, что уже пора вставать, а тетка, к счастью, так и не вошла. Паша взглянул на дисплей. Минут через пятнадцать родственница уйдет и можно будет выходить.

Вдруг за дверью послышался грохот, ругань. Опекунша споткнулась о сброшенные ей же в центре коридорчика сапоги. Дверь открылась и в комнату вломилось сильно помятое мрачное как грозовая туча широкое женское лицо, сидевшее на морщинистой шее, изогнувшейся за последнюю ночь сверх всякой меры и похоже собиравшейся надолго остаться в этом положении. Вместе с нею в комнату проник и непередаваемый противно-кислый запах, намертво связанный с теткой и от которого, казалось, невозможно избавиться никакими гигиеническими процедурами.

– Вставай, убогий, пора в школу собираться, а то проспишь и опять опоздаешь. Вдруг эти дуры из соцобеспечения решат, что за тобой нет присмотра - Тетушка все не переставала бояться, что ее могут лишить опекунства за асоциальный образ жизни, а вместе с ними и дополнительного источника дохода - пособия по инвалидности ребенка, поэтому ее голос звучал весьма тревожно. Видать вспомнила, что давеча приходил строгий участковый с высохшими как вобла дамами неопределенного возраста из социальной службы для проверки сигналов о том, что тетушка - тунеядка со склочным характером, алкоголичка и сквернослов. Дамы тогда осмотрели "условия проживания", поцокали языком и строго взирали на тетку, чуть не доведя ту до удара.
– Да, есть дома нечего. На кухне зря не шурши. Вернешься перекусим, я картошки наварю.

– Сейчас встану, тетя. Кстати, что там такое противное на сковородке жарилось?

– Остатки с праздничного стола. Я вчера у соседей перехватила, когда они выбрасывать собрались. Ты знаешь, не люблю от продуктов избавляться. Хватит препираться, вставай все равно мясное не жрешь. Давай потихонечку, а я пойду чифирю выпью, а то вчера, видишь, засиделись.

– Слышал, как вы полночи гудели, всю улицу на уши поставили, - едва слышно произнес Павлик.

– Дык праздник у Сереги. День рождения раз в году бывает.
– Слух у алкоголички работал великолепно.

– Ну-ну.

– Тетка, почувствовав в словах вызов, тут же перешла в нападение. Ее и без того некрасивое лицо обезобразилось, и она ухватив своим рыщущим взглядом мольберт выплюнула - Малюешь, книжки почитываешь, все уроки у тебя на уме, а дома жрать нечего. Я в твои годы уже горбатилась на железной дороге, а здоровье у меня еще хуже твоего было. Иждивенец. Сел на шею и ноги свесил. Мне в молодости, когда на еду не хватало приходилось даже на барахолке стоять, приторговывать, а ты наденешь наушники, глаза вылупишь в свою заразу и сидишь, как дурак.

– Ладно, знаю тетя, чем вы тогда торговали. Как маленькая Вера, за прилавком стояли. Просветили добрые соседи. Как раз те, с которыми выпиваете.

– Живи, Инвалид, тебя уже бог наказал, а мне не с руки - прошипела оскорбленная невинность так до конца и не осознавшая смысла услышанной фразы.
– и подбирая достойное продолжение на мгновение замолкла.

– Шатов мог бы сказать, что таких праздников у них бывает через два дня на третий, что все деньги пропиваются, много чего мог бы сказать, только все это уже сказано столько раз, что не имеет смысла повторять.
– он только махнул рукой.
– Ну и зачем я начал с ней припираться. Сколько раз себе давал слово молчать? Опять сорвался. Ну и черт с ней.