– Куда вы? – сразу же испугался Гэтсби.

– Я скоро вернусь.

– Погодите, мне нужно сказать вам два слова.

Он выскочил за мной на кухню, затворил дверь и горестно простонал: «Боже мой, боже мой!»

– Что с вами?

– Это была ужасная ошибка, – сказал он, мотая головой из стороны в сторону. – Ужасная, ужасная ошибка.

– Пустяки, вы просто немного смутились, – сказал я и, к счастью, догадался прибавить: – И Дэзи тоже смутилась.

– Она смутилась? – недоверчиво повторил он.

– Не меньше вашего.

– Тише, не говорите так громко.

– Вы себя ведете как мальчишка, – не выдержал я. – И притом невоспитанный мальчишка. Ушли и оставили ее одну.

Он предостерегающе поднял руку, посмотрел на меня с выражением укора, которое мне запомнилось надолго, и, осторожно отворив дверь, вернулся в гостиную.

Я вышел с черного хода – как Гэтсби полчаса тому назад, когда волнение погнало его вокруг дома, – и побежал к большому черному узловатому дереву с густой листвой, под которой можно было укрыться от дождя. Дождь к этому времени снова припустил вовсю, и мой кочковатый газон, так тщательно выбритый садовником Гэтсби, превратился в сеть мелких болот и доисторических топей. Из-под дерева открывался один-единственный вид – огромный домина Гэтсби; вот я целых полчаса и глазел на него, как Кант на свою колокольню. Он был возведен для какого-то богатого пивовара лет десять назад, когда только еще начиналось увлечение «стильной» архитектурой, и рассказывали, будто пивовар предлагал соседям пять лет платить за них все налоги, если они покроют свои дома соломой. Возможно, полученный отказ в корне подсек его замысел основать тут Родовое Гнездо – с горя он быстро зачах. Его дети продали дом, когда на дверях висел еще траурный венок. Американцы легко, даже охотно, соглашаются быть рабами, но упорно никогда не желали признать себя крестьянами.

Полчаса спустя солнце выглянуло из-за туч, и на подъездной аллее у дома Гэтсби показался автофургон с провизией для слуг – хозяин, я был уверен, и куска не проглотил бы. В верхнем этаже горничная стала открывать окна. Она поочередно показывалась в каждом из них, а дойдя до большого фонаря в центре, высунулась наружу и задумчиво сплюнула в сад. Пора было возвращаться. Пока вокруг шумел дождь, я как будто слышал в гостиной их голоса, то ровные, то вдруг повышающиеся в порыве волнения. Но сейчас, когда все стихло, мне казалось, что и там тоже наступила тишина.

Прежде чем войти, я, сколько мог, нашумел в кухне, только что не опрокинул плиту, но они, наверно, и не слышали ничего. Они сидели в разных углах дивана и смотрели друг на друга так, словно лишь сейчас или вот-вот должен был прозвучать какой-то вопрос. От первоначальной скованности не осталось и следа. У Дэзи лицо было мокрое от слез, и, когда я вошел, она вскочила и бросилась вытирать его перед зеркалом. Но что меня поразило, так это перемена, происшедшая в Гэтсби. Его лицо в буквальном смысле сияло; он всем своим существом излучал несвойственный ему блаженный покой, наполняя им мою маленькую гостиную.

– Ах, это вы, старина! – сказал он, как будто мы впервые увиделись после долголетней разлуки. Мне даже показалось, что он хочет поздороваться со мной за руку.

– Дождь перестал.

– Неужели? – Когда смысл моих слов дошел до него, когда он увидел, что по комнате прыгают солнечные зайчики, он радостно улыбнулся, как метеоролог, как ревностный поборник вечной победы света над тьмой, и поспешил сообщить новость Дэзи: – Что вы на это скажете? Дождь перестал.

– Ну, как хорошо, Джей. – Боль и тоска захлебнулись в ее мелодичном голосе, и в нем прозвучало только радостное удивление.

– Пойдемте сейчас все ко мне, – предложил Гэтсби. – Мне хочется показать Дэзи мой дом.

– А может, вы лучше пойдете одни, без меня?

– Нет, нет, старина, непременно с вами.

Дэзи пошла наверх, умыть лицо – я с запоздалым раскаянием подумал о своих полотенцах, – а мы с Гэтсби ожидали ее, выйдя в сад.

– А хорош отсюда мой дом, правда? – сказал он мне. – Посмотрите, как весь фасад освещен солнцем.

Я согласился, что дом великолепен.

– Да… – Неотрывным взглядом он ощупывал каждый стрельчатый проем, каждую квадратную башенку. – Мне понадобилось целых три года, чтобы заработать деньги, которые ушли на этот дом.

– Я считал, что ваше состояние досталось вам по наследству.

– Да, конечно, старина, – рассеянно ответил он, – но я почти все потерял во время паники, связанной с войной.

Должно быть, он думал в это время о чем-то другом, потому что, когда я спросил его, чем, собственно, он занимается, он ответил: «Это мое дело», и только потом спохватился, что ответ был не очень вежливый.

– О, я много чем занимался эти годы, – поспешил он поправиться. – Одно время – медикаментами, потом – нефтью. Сейчас, впрочем, не занимаюсь ни тем, ни другим. – Он посмотрел на меня более внимательно: – А что, вы, может быть, передумали насчет моего позавчерашнего предложения?

Ответить я не успел – из дома вышла Дэзи, сверкая на солнце двумя рядами металлических пуговиц, украшавших ее платье.

– Как, неужели это – ваш дом? – вскричала она, указывая пальцем на виллу.

– Вам он нравится?

– Очень нравится, но только как вы там живете совсем один?

– А у меня день и ночь полно гостей. Ко мне приезжают очень интересные люди. Известные люди, знаменитости.

Мы не пошли коротким путем вдоль пролива, а отправились в обход по шоссе и вошли через главные ворота. Дэзи восторженно ворковала, любуясь феодальным силуэтом, который с разных сторон по-разному вырисовывался на фоне неба, восхищалась искристым ароматом нарциссов, пенным благоуханием боярышника и сливы, бледно-золотым запахом жимолости. Было странно не видеть кутерьмы разноцветных платьев на мраморных ступенях и не слышать никаких других звуков, кроме гомона птиц на деревьях.