Шрифт:
Вдруг Николь бросилась бежать. Это произошло так неожиданно, что Дик спохватился, когда ее желтое платье уже мелькало в толпе впереди — охряный стежок на стыке яви и сна. Он побежал за ней; тайком она убегала, и тайком он преследовал ее. В пронзительном ужасе, вдруг наполнившем этот жаркий день, он позабыл о детях; потом круто повернул назад, нашел их, схватил за руки и, таща за собой, заметался от палатки к палатке.
— Madame! — крикнул он молодой женщине, сидевшей за белым лотерейным барабаном. — Est-ce que je peux laisser ces petits avec vous deux minutes? C’est tr`es urgent — je vous donnerai dix francs.
— Mais oui. [42]
Он втолкнул детей в палатку.
— Alors — restez avec cette gentille dame.
— Oui, Dick. [43]
Он опять побежал, но Николь уже нигде не было видно. Он хотел обогнуть карусель и только тогда понял, что кружит вместе с ней, когда заметил, что рядом все одна и та же лошадь. Он протолкался сквозь толпу у буфетной стойки, потом увидел шатер прорицательницы и, вспомнив пристрастие Николь ко всяким гаданьям, рванул полу шатра и заглянул внутрь. Низкий голос загудел:
42
— Мадам… не могу ли я на две минуты оставить у вас этих малышей? У меня важное дело, я вам заплачу десять франков.
— Ну конечно (фр.).
43
— Вот побудьте с этой милой дамой.
— Хорошо, Дик (фр.).
— La septi`eme fille d’une septi`eme fille n'ee sur les rives du Nil… Entrez, Monsieur. [44]
Он отбросил полу и побежал дальше, к озеру, где на фоне синего неба совершало свои обороты небольшое «чертово колесо». Здесь он ее нашел.
Она сидела одна в вагонетке, которая сейчас шла сверху вниз; подойдя ближе, он увидел, что она истерически хохочет. При следующем обороте он вмешался в толпу, уже заметившую неестественность этого хохота.
— Regardez-moi ca!
44
Седьмая дочь седьмой дочери, рожденной на берегах Нила… Входите, месье (фр.).
— Regardez donc cette Anglaise! [45]
Вагонетка опять шла вниз, но вращение колеса замедлялось, и музыка тоже играла все медленнее. С десяток людей окружило вагонетку, когда колесо остановилось; на бессмысленный смех Николь они непроизвольно отвечали такими же бессмысленными улыбками. Увидев Дика, Николь сразу перестала смеяться; она попыталась было ускользнуть, но он крепко схватил ее под руку и потащил прочь.
— Почему ты дала себе так распуститься?
45
— Посмотрите-ка на нее!
— Посмотрите-ка на эту англичанку! (фр.)
— Ты отлично знаешь — почему.
— Нет, не знаю.
— Нечего притворяться — пусти мою руку, — ты, видно, считаешь меня глупей, чем я есть. Думаешь, я не видела, как та девчонка строила тебе глазки, — та, маленькая, черненькая. Просто срам — она же совсем ребенок, от силы пятнадцать лет. Думаешь, я не видела?
— Присядем здесь на минутку, тебе нужно успокоиться.
Они сели за столик; ее взгляд был до краев переполнен подозрением, и она все время делала рукой такой жест, будто отгоняла что-то, мешавшее ей смотреть.
— Я хочу выпить, закажи мне коньяку.
— Коньяку тебе нельзя, если хочешь, можешь взять кружку пива.
— А почему нельзя коньяку?
— Нельзя, и все. Теперь слушай: никакой черненькой девушки не было, это галлюцинация, понятно тебе?
— Ты всегда говоришь «галлюцинация», если я вижу то, что ты хотел бы от меня скрыть.
Он смутно чувствовал себя виноватым; так бывает, когда привидится дурной сон, будто тебя обвинили в преступлении и ты уже готов в нем сознаться, а потом просыпаешься и понимаешь, что никакого преступления ты не совершал, но чувство вины остается. Он отвел глаза.
— Я оставил детей в палатке у цыганки. Нужно сходить за ними.
— Ты кем же себя вообразил? — спросила она. — Гипнотизером из «Трильби»?
Четверть часа назад это была семья. Сейчас, непроизвольно оттесняя Николь плечом в сторону, он думал о том, что все они, взрослые и дети, — жертва несчастного случая.
— Сейчас поедем домой.
— Домой! — крикнула она так отчаянно, что ее голос дрогнул и сорвался на высокой ноте. — И опять сидеть, и гнить взаперти, и находить сгнивший прах детей в каждом открывающемся ящике. Какая гадость!
Почти с облегчением он увидел, что в этом вопле она выложилась вся до конца, и Николь обостренным до предела чутьем угадала спад его напряжения. Взгляд ее смягчился, и она стала просить:
— Помоги мне, Дик, помоги мне!
У него защемило сердце. Ужасно, что такая прекрасная башня не может стоять без подпоры, а подпорой должен быть он. В какой-то мере это даже было правильно — такова роль мужчины: фундамент и идея, контрфорс и логарифм. Но Дик и Николь стали, по существу, равны и едины; никто из них не дополнял и не продолжал другого; она была Диком тоже, вошла в его плоть и кровь. Он не мог наблюдать со стороны распад ее личности — это был процесс, затрагивавший и его собственную личность. Его интуиция врача выливалась в нежность и сострадание, но сделать он мог только то, что предписывала современная методика, — постараться затормозить процесс. Сегодня же он вызовет специальную медицинскую сестру из Цюриха, чтобы поручить Николь ее заботам.