— Слушай, так нельзя… Хорошо, да! Давай по-другому. Купи у меня спальный гарнитур за пятьсот. Он стоил тыщу.

— Чтоб я спал на твоей кровати? Тофик, это же не гигиенично. Я сидушку в своей «ифе» всегда одеколоном протирал после таких, как ты. А то потом такая чесотка!

— Слушай! У меня тут срок до августа, тебе нужна квартира сегодня. Тебе она нравится, да? Я могу тут жить до августа, а могу и не жить. Я делаю тебе добро. Купи у меня хоть что-нибудь — такой наш обычай.

— Дарагой! Я не жил в ваших джунглях, извини. Ну что у тебя купить? Может, лампочку от туалета? Идет?

— Купи кухонный уголок. Твердый! Настоящее дерево. Будешь кушать, как в баварской пивной. Смотри, как он тут вписался. Я сам купил его у хозяина за семьсот марок, а он в магазине за полторы тыщи. Бери за триста, уступаю.

— Тофик! Ему триста лет. От него воняет еще баварским пивом, но я тронут вашим обычаем. Оставь его здесь за двадцатку. Тебе не придется ломать голову, куда его выбросить. Я выброшу сам.

— Ты хочешь меня обидеть, да? — говорит Тофик и открывает окно.

В комнате сразу запахло свежепереваренным сеном. Бляха-муха! А я думал, что это только на улице. Вот это запах… Ну, божий перст!

— Тофик! — кричу. — Здесь кто-то похоронен, точно. Под домом скотомогильник. Я не могу жить на костях бедных животных, я не горец. Извини!

И что вы думаете? Моя первая квартира таки в Пюрмонте, в самом центре, за Брунеркой. Во дворе, напротив «Пюрмонтер-колоннадес» — богадельни для очень богатых старух. Я этого не понимаю. Старушки совсем древние, двумя ногами в могиле, а там у них такой шик и блеск, что и мертвый жить захочет. А как же тогда умирать? А это как обязательная страховка — хафтпфлихтферзихерунг: хош не хош — умри! Надо под конец так жить, чтобы это очень хотелось. Когда печка чадит, помойное ведро в коридоре, коридор на улице, а пенсия только посмертно — отчего ж не умереть?

А когда к подъезду на «мерсе», а дальше через ресторан в одноместный люкс с домашним кинотеатром, так умри — не хочу! Это издевательство над природой — бросать такую квартиру. Да скажи мне сейчас: Рыжий, хочешь стать богатой старухой? Чтоб жить в этой «Колоннадес» на десять тыщ в месяц? Чтоб молоденькие кранкеншвестерички тебя подмывали и изо рта в рот кормили? Да никогда! Умирать там — никогда! А пожить — пожалуйста, хоть сейчас.

Как раз сейчас не получается: во-первых, я не старуха, мне всего двадцать семь, это сразу видно; во-вторых, я уже живу в доме рядом с «Колоннадес», в моей квартире и умереть не страшно, все к тому располагает. Однако дом большой и очень старый, наверное, старше Пюрмонта. Все в первобытном состоянии, и жильцы тоже.

Первый этаж занят голубыми наркоманами. Они голубые не потому, что с бабами не живут, а потому, что наркоманы. Сколько их там, никому не известно: ни мне, ни полицаям, ни хозяину дома, адвокату Гибелю. Но если ты голубой наркоман, входи смело, дверь всегда открыта.

Я один раз вошел. Да не в гости, по делу. Их главный голубой турка вырубил свет во всем доме. Почему-почему? Их затопило, и он пошел отключить воду, но вместо воды отключил электричество — ему ж по барабану!

Когда я вошел в ихнюю дверь, по всей квартире плавали гнилые матрасы со свечами. В каждой матрасине свечи! А без них и до матраса не доберешься. Стекла давно выбиты, окна заколочены досками, на досках старинные надписи и видения наркоманов. Они их сами нарисовали пульверизаторами. Такой дурдом, как на Луне. Очень красиво. Наркоманы лежат на матрасах кто как и вроде спят. Утонут, не проснутся.

— Ты кто? — голос из темноты.

Откуда я знаю чей? Может, ничей.

— Сосед, — шепчу.

— Тогда проходи и ложись.

— Спасибо. Я лучше постою. Где свет?

Турка встал с матраса, протопал на кухню, долго там плескался в воде и гремел сковородками. Наконец вынес мне какой-то белый пакетик.

— На, — говорит. — А «света» у меня сегодня нет, честное слово. Приходи завтра.

И сует пакетик мимо меня. Ха, приходи! Так я и пришел. Я что, голубой? А завтра на ступеньках около их двери такая лужа крови!.. Ну, укололись ребята. Гляжу, дверь прибивают, а петель уже нет.

Но когда пропал мой велосипед, я не вытерпел. Я тоже бандит, слава богу, хотя и бывший, и кое-что еще помню. Турка встретил меня уже как своего, даже обнял, предложил лучший матрас поближе к окну: там посуше.

— Я не хочу твой матрас! Где мой велосипед?

— Момент, я сейчас узнаю. Сюда разные ходят, некоторые далеко живут. Может, кто-то и воспользовался. Шайсе!

Я пригрозил полицией, тогда он куда-то сбегал и притащил сразу три велосипеда.

— На, бери, бери все, не жалко! Я никому не скажу!

А надо мной живет настоящий украинский художник. Зачем мне видеть его картины? Я и так верю, что он художник. А кто же, блин? Он же верит, что я дальнобойщик. Совсем крошечный художник, все ушло в талант. Немножко похож на Геббельса. В Германии это не страшно, даже полезно. Это его кинокамеру у меня во Франции украли. Ну и что? Он себе новую нарисует. А я рисовать не умею.

Ну вот. Он художник не потому, что рисует, а потому, что в игольное ушко пролезет, как верблюд. И еще тебя за собой потащит, чтоб ты там застрял. Не все ж такие маленькие и скользкие, как он, не все художники.