После завтрака он, поставив на коробку, служившую ему прикроватной тумбочкой, кружку крепкого чая, повалялся на кровати, выкурил сигарету и нахмурился, но не от дурного расположения духа, а от сосредоточенности.

Шесть дней, а результатов – ноль.

Никаких следов внутренностей, исчезнувших из тела Куайна; никаких результатов экспертизы, которые могли бы указать на возможного преступника (любой волосок, любой отпечаток – и Леонора была бы избавлена от вчерашнего бессмысленного допроса). Никто не призывал откликнуться свидетелей, которые могли бы рассказать, как закутанная фигура входила в дом незадолго до смерти Куайна (неужели полиция сочла ее плодом воображения близорукого соседа?). Орудие убийства исчезло, компрометирующих записей с камер наружного наблюдения нет, бдительные бомжи не увидели свежераскопанной земли, никто не наткнулся на холмик гниющих, завернутых в черную паранджу кишок, никто не сообщил о дорожной сумке Куайна с рукописью «Бомбикса Мори».

Ничего.

За шесть дней.

Ему случалось ловить преступников за шесть часов, хотя, если честно, преступления были непродуманные, совершенные в порыве злости или отчаяния, да к тому же недотепы-убийцы выдавали себя массой возможных способов: кровью, паникой, потоками лживых измышлений. В случае с Куайном все было проделано иначе: более изощренно, более жутко. Поднеся к губам кружку, Страйк вновь увидел труп, да так отчетливо, будто перед ним оказались сделанные на телефон снимки. Сквозила в них какая-то театральщина.

Хоть он и поглядывал свысока на Робин, но невольно задавался теми же вопросами: что послужило причиной убийства? Месть? Безумие? Сокрытие… только чего? Криминалистическую экспертизу затрудняло воздействие соляной кислоты, время смерти оставалось неясным, а прибытие и уход убийцы – незафиксированными. Спланировано безупречно. Каждая мелочь продумана. Шесть дней – и ни единой зацепки… Страйк не поверил Энстису, когда тот сказал, что полиция отрабатывает несколько версий. Стоит ли говорить, что старый приятель больше не делился с ним информацией, предупредив, чтобы Страйк не совался в это дело.

Страйк рассеянно смахнул пепел со старого свитера и прикурил следующую сигарету от окурка первой.

«Мы считаем, что убийца крайне опасен», – сказал журналистам Энстис. Это заявление, на взгляд Страйка, прозвучало до боли банально и на удивление обманчиво.

В памяти всплыло необыкновенное приключение: восемнадцатилетие Дейва Полворта, самого старинного из его друзей – они вместе ходили в детский сад. В детские и отроческие годы Страйк то и дело уезжал из Корнуолла, потом возвращался, но дружба их всякий раз возобновлялась с того же места, на котором ее прервала неугомонная мать Страйка. У Дейва был дядя, который подростком уехал в Австралию и сколотил там многомиллионное состояние. Он предложил племяннику отметить у него свое восемнадцатилетие и разрешил привезти с собой лучшего друга.

Мальчишки вдвоем полетели на другой конец света; это было самое необыкновенное приключение их юности. Дядя Кевин поселил их у себя на огромной прибрежной вилле, где все сверкало стеклом и отполированным деревом, а в гостиной был устроен бар. Море искрилось бриллиантами под слепящим солнцем, на жаровне скворчали гигантские розовые креветки. Местные говоры, пиво, еще пиво, невиданные карамельные блондинки, а потом, как раз в день рождения Дейва, – акула.

«Если их не задирать, они не тронут, – говорил дядя Кевин, фанат подводного плавания. – Вы, ребятки, главное дело, к ним не лезьте, ладно? Не залупайтесь».

Но Дейв Полворт, заядлый серфер и рыбак, который у себя дома, в Корнуолле, ходил под парусом и обожал море, не мог не залупаться.

Прирожденная убийца, с плоскими мертвыми глазами и двумя рядами острейших зубов, мальгашская ночная акула лениво колыхалась в глубине, а они кружили сверху, зачарованные ее гладкой красотой. Страйк понимал, что она вот-вот уйдет в бирюзовую пучину, но Дейв решил во что бы то ни стало ее погладить.

Следы этого подвига остались у него на всю жизнь: акула отхватила аккуратный кусок мяса у него над запястьем, и большой палец правой руки почти полностью утратил чувствительность. По жизни Дейв от этого не страдал: работал инженером-строителем, переехал в Бристоль, но, наведываясь в родные края, по-прежнему встречался со Страйком, чтобы выпить пива «Дум-бар» в «Виктори-инн», где откликался на прозвище Абориген. Упертый, безбашенный, авантюрист до мозга костей, Полворт в свободное время по-прежнему занимался дайвингом, но старался держаться подальше от китовых акул Атлантики.

По потолку, прямо над кроватью, тянулась тончайшая трещина. Раньше Страйк ее не замечал. Пройдясь по ней взглядом, он вспомнил тень на морском дне, внезапное облако черной крови, судороги Дейва и безмолвный крик.

Убийца Оуэна Куайна, подумал Страйк, напоминал ту мальгашскую ночную. Среди подозреваемых по этому делу не было ни одного безумного, неразборчивого хищника. Ни один прежде не был замечен в насильственных действиях. В отличие от многих других случаев, к двери подозреваемого не тянулся шлейф былых преступлений, прошлое не висело на нем окровавленным мешком на потребу голодным псам. Убийца был зверем диковинной, редкой породы: он скрывал свою истинную сущность, пока его не трогали. Оуэн Куайн, как Дейв Полворт, безрассудно потревожил затаившегося убийцу и жестоко за это поплатился.

Страйк не раз слышал скороспелое суждение, что убийца живет в каждом, но знал, что это не так. Вне сомнения, есть люди, которым убивать легко и даже приятно: ему встречались и такие. Есть миллионы, специально обученные лишать жизни других: Страйк был из их числа. Люди убивают в силу обстоятельств: ради выгоды или в порядке самообороны, открывая в себе способность проливать чужую кровь, когда не видят другого выхода; но есть и такие, кто застывает на месте и даже под самым мощным нажимом не способен воспользоваться обстоятельствами, отстоять свою выгоду, нарушить последнее, великое табу.