– Вопросы? – сказал Неяпончик, обернувшись к Билялову. Вопросы у Билялова были, масса, самых разнообразных, но Иваньков невежливо задавил процесс в зародыше, скомандовав:

– Гасим все к едрене Жене.

– Что значит все? – не понял Вахрушев.

– Значит, на хер весь аэропорт гасим, маяки ваши, рации, позывные там, лампочки на крыльце – все, что можно и нельзя.

– Зачем? – еще больше не понял Вахрушев.

– Чтобы семью свою спасти, дядя Сема. У вас жена, дети в Казани сейчас? Вот. И на них вот сейчас бомбы штатовские полетят и ракеты, по наводке вашего аэропорта.

– Да чушь это! – воскликнул Билялов.

Вахрушев, что характерно, молчал, стремительно бледнея.

– Потом, Азат-абый, родной, потом, ладно? Дядя Сема, покажите, где здесь… Мансур, Виталик, помогите.

Следующие две минуты Билялов и Иваньков провели в центре диспетчерского зала, отвернувшись друг от друга и потому не зная, что стоят в совершенно одинаковых позах неравнодушных наблюдателей – ноги расставлены, кулаки в карманах брюк, взгляд сквозь брови. Остальные специалисты разных областей, занимавших зал, деловито или суетливо бегали по помещению, щелкая рубильниками и тумблерами, которых оказалось чертово множество, или переговариваясь с прочими службами аэропорта по поводу немедленного обесточивания объектов. Билялов торчал совершеннейшим столбом, никак не реагируя на употребление своего имени всуе – без этого местные доброхоты уговорить коллег выполнить нетривиальный приказ явно не могли, молодец, начальник, в кулаке хозяйство держит. Когда суматоха улеглась, начали гаснуть последние лампочки и индикаторы в зале и видимых окрестностях, и стало понятно, что воздух за окнами уже наливается голубеньким сумеречным соком, Билялов всем корпусом развернулся к Иванькову и сказал:

– Если, не дай бог, что случится, ты, парень, ответишь.

– Легко, – сообщил Сергей и собрался развить мысль, но вместо этого воскликнул:

– Здрасьте, на фиг! А это что за дела?

Здоровенная центральная установка, которую Вахрушев загасил лично и первой, с нежным писком зажглась меленькими четкими огоньками и разноразмерными экранами – сначала по левой консоли, потом по правой, а затем и по всей многоярусной поверхности.

Иваньков, крича «Кому тут жить надоело?» и прочие неуютные лозунги, бросился к нарушительнице спокойствия – но не обогнал Вахрушева, который принялся ощупывать установку с разных сторон, потом зашел сзади и чем-то жирно щелкнул. Огоньки резко погасли. Серый выдохнул, а Вахрушев вышел из-за корпуса, но отходить в любимый дальний угол не спешил. Он не ошибся: через десяток секунд установка пискнула и вернулась к жизни раз и навсегда отработанным порядком.

Вахрушев повернул к Иванькову совсем уже бледное лицо и сказал:

– Так не бывает. Она обесточена, абсолютно, она не может работать.

– Терминатор-четыре. Бунт машин, – отметил Неяпончик. – Где у вас подстанция?

Подстанцию вызвался подсказать прискакавший к диспетчерам казачок, оказавшийся главным энергетиком аэропорта. Позднее выяснилось, что Билялов распекал его за падения фазы, случившиеся сегодняшним утром – но ни в тот день, ни когда-либо позже энергетик как честный человек не стал указывать директору на то обстоятельство, что даже падение всех без исключения фаз в район земного ядра не сказалось бы на работоспособности самых интимных и жизненно необходимых узлов аэродрома. Тем более, что таковая трактовка событий было бы не совсем верной. Но верной и общедоступной трактовки просто не существовало. Евсютину оказалось недосуг объяснять, а Гильфанову слушать, что итогом реконструкции Казанского аэропорта, в конце 90-х растянувшейся на несколько лет, стало внедрение своеобразного «троянского коня» – не в вирусном, а в исконном значении – в аэродромно-районную систему управления воздушным движением. Тендер на модернизацию аэропорта в 1995 году выиграли крупные компании из Франции, с которой Татарстан в тот исторический период особенно дружил. По случайности тогдашний министр внешних экономических связей республики и основной бизнес – нефтяной, по совпадению, – и собственную семью держал в Париже. Потом шишку в правительстве ненадолго принялись держать германофилы. Они внешнего министра поперли, да так сильно, что разогнали все министерство, под обломками которого оказалось погребено множество контрактов с лукавыми галлами. В результате фирме Bouygues, генподрядчику строительства аэропорта, вообще сделали ручкой, цинично прицепившись к невинному (двукратному) раздуванию сметы. С компанией Thomson, субподрядчиком по системе управления воздушным движением аэропорта, расстаться оказалось сложнее. Бесстрашные правительственные эксперты даже после показательного разгона МВЭС продолжали утверждать, что диспетчерское оборудование Thomson является лучшим в мире, а ее условия – самыми выгодными. Сами же французы подсуетились и начали поставки и пусконаладку прежде, чем официальная Казань успела придумать сколь-нибудь серьезный повод для отказа от сотрудничества. А повод был необходим, ведь поставки шли на деньги, щедро выделенные французскими Thomson, Elf и банком Credit Lyonnais (около $31 миллиона) под гарантии правительства Татарстана и по контракту, подписанному в феврале 1996 года в ходе визита в Казань французского премьера Аллена Жюппе.

После череды подковерных скандалов, а также скрытых от широкой общественности арбитражей и третейских судов, прошедших в Казани, Москве и Гааге, Thomson сумел и стряхнуть деньги с коварных татар, и поставить им все оговоренное оборудование. Впихнув в него не оговоренный контрактом интерактивный контур, заставляющий всю систему отзываться на спецсигналы, посылаемые авиационными группировками НАТО. Такой подарок строптивому клиенту французская фирма сделала, возможно, из вредности, но, скорее, по привычке – поскольку подразделение, занятое выпуском и поставкой диспетчерских систем, называлось Thomson-CSF (division systems defense et controle, подразделение систем обороны и контроля) и полностью контролировалось французским военным ведомством.

Информацию о «Трояне» Евсютин получил в ходе предпоследнего сеанса связи с Фимычем – команда Придорогина как-то мудрено рассчитывала с помощью этих данных взять к ногтю не только Казань, но и власти еще полудесятка крупных российских городов, отоваренных Thomson. Но хитроумная идея так и не была реализована, а сам Евсютин о свалившемся на него информационном изобилии позабыл за последующими событиями. И вспомнил, лишь когда услышал о выходе рок-н-ролльной войны в открытое небо. В Россию Евсютин возвращаться не собирался, и особых чувств к Гильфанову не испытывал, поскольку не исключал, что нападение на Ленку с девчонками росло из того же плеча, что и их чудесное спасение – ну, не из того, так из соседнего. Тем не менее, Володя вышел на связь со старым товарищем и предложил ему до амовской атаки радикально обесточить, а лучше стереть с лица земли новый аэропорт.

Эту установку руководства Неяпончик уяснил вполне четко и вспомнил с некоторой тоской, когда чертова система (а с нею, оказывается, и два радиомаяка) погасла и тут же вспыхнула еще дважды – после того, как Мансур под чутким руководством главного энергетика сначала отрубил, а потом и вовсе разнес щитовую на подстанции, с которой запитывались здания и системы аэропорта. Происхождение автономного питания выяснять было уже некогда, как и разносить весь аэропорт. Иваньков не мог знать, что троянские системы вылезают из комы по сигналу, посылаемому разведывательным самолетом AWACS, который таким образом тропит устойчивый маршрут до Казани для бомбардировщиков и крылатых ракет. Но не догадаться об этом было невозможно.

Поэтому Сергей, не обращая внимания на вялые вопли Билялова и разгоревшиеся наконец глаза возникшей в диспетчерском зале глазища царицы Тамары, сначала расстрелял из автомата основной пульт АРАС УВД, убедился, что снопы искр и пламенные червячки за лопнувшими пузырями мониторов не являются рабочиим сигналами («пять лимонов евро минимум», – вяло пробормотал Билялов), – и побежал на помощь Мансуру и Витале, расстреливавшим разнесенные на несколько километров радиомаяки. Последнюю очередь он выпустил в малость облачное небо – в ту сторону, откуда валко докатывались округлые куски неразборчивого шума. Больше ничего не оставалось – тихо беситься, палить не в белый свет, так в черную тьму, и гадать, успел ты или нет сбить американских сук со следа.