Бьюкенен любил Даффи, которого сам выбрал пятнадцать лет назад, на четырехлетие старшей дочки – выбрал за безмятежный нрав и храбрость, которые невозможно было скрыть за тупой мордой двухмесячного щенка. Однако своих девчонок он любил больше. Поэтому он плюнул на дела, увез семью и корзину с Даффи в родовое поместье, и там, за вязовой рощицей, лично вырыл яму: поодаль от могил двух кошек, Тощей Лиззи и Агилеры, но рядом с захоронением Дракона, своего любимого ротвейлера. Дракона Майку подарил отец на двенадцатый день рождения. Ротвейлер стал лучшим подарком в жизни Майкла Бьюкенена, и первым большим горем – Дракон умер в четыре года от какой-то непонятной заразы: сначала отнялись задние лапы, пес волочил их по земле, но на постельный режим не переходил, через неделю отнялись передние, а потом были еще две тоскливые недели. Дракон не плакал, и Майкл не плакал, и сам сделал укол снотворного, врученного печальным ветеринаром Паркером. И сам вырыл могилу – свою первую могилу. К сожалению, не последнюю. К счастью, все этим могилы предназначались для бессловесных тварей. От более существенных потерь Бьюкенена хранила судьба. Как он давно понял (и поняли все его сторонники), не случайно.

Президент разровнял холмик, положил в его изголовье небольшой алебастровый брусок с именем и годами жизни Даффи и встал рядом с дочками. Девчонки зашептали про себя молитву – уже почти не прерываясь на всхлипывания. Бьюкенен подумал, что в такую погоду необходимо придумать какое-то развлечение на свежем воздухе – не прямо сейчас, а ближе к вечеру. Тут в поле зрения возник Кевин, новый офицер по особым поручениям. Поручение у него на самом деле было одно – быть на побегушках. Но исполнял его Кевин творчески, норовя помешать патрону именно тогда, когда делать этого не следовало. Сейчас он твердо вознамерился завязать беседу с президентом в самый разгар молитвы. Бьюкенен позволять этого не собирался – не для того он так старательно, лопатой и граблями, поддалбливал и растапливал лед между собой и своими девчонками.

Бьюкенен сделал скупой, но однозначный жест, отгоняя Кевина на край поля. Кевин не отошел. Но и не решился приблизиться, а принялся пританцовывать на месте, как опившийся лимонаду мальчик. Президент эти пляски проигнорировал, дождался пока девчонки вытрут слезы и распухшие носы, и мягко сказал:

– Пойдемте домой.

Девочки пошли по аллее к дому и семейному обеду (ожидались свинина на ребрышках, черничный пирог и какое-то невероятное желе), старшая с неестественно прямой спиной, младшая, Дэзи – сгорбившись. Отец немного отстал, остановился и повернулся в сторону офицера. Кевин подлетел к нему как заводная машинка с чересчур сильной пружиной и сказал, мужественно игнорируя кислое выражение лица национального лидера:

– Господин президент, русский лидер на горячей линии.

Когда Бьюкенен вошел в комнату спецсвязи, Борисов, честно ждавший ответа почти десять минут, все равно уже давно отключился. Бьюкенену столь капризное поведение коллеги сперва совсем не понравилось, но, поразмыслив, он счел, что своя правота в действиях Борисова есть. Поэтому решил сделать жест доброй воли, поручив соединить себя с Москвой. Бьюкенен был готов к тому, что Борисова на месте не окажется, и знал как на такой педагогический маневр реагировать. Борисов оказался на месте, и как реагировать на его слова, Бьюкенен не знал.

– Майкл, – сказал Борисов, как всегда, словно бы притворяясь английским дворецким из старинной комедии, – я не понимаю, что происходит. Днем ты срочно вызываешь меня по поводу мифического запуска ракет с нашей стороны. А потом, когда мы выясняем, что это бред, удаляешься от общения и молчишь, когда молчать, наоборот, не стоит. Казанский бомбардировщик несанкционированно вылетел с татарского завода, прошел над вашими контрольными точками в европейской части России и Северной Европе, спокойно проскочил в Западное полушарие и сейчас минует Гренландию. Ты собираешься что-нибудь делать, и что вообще все это значит?

– Роман, – осторожно ответил Бьюкенен после паузы, – боюсь, что я не совсем правильно тебя понимаю. О каком самолете ты говоришь?

– О стратегическом бомбардировщике Ту-160. BlackJack по-вашему. Может нести двенадцать ядерных ракет и чертову кучу бомб, и летает на десять тысяч миль. От Казани до Вашингтона, если не знаешь, шесть тысяч.

– Роман, у Казани нет стратегических бомбардировщиков, – мягко напомнил Бьюкенен.

– У нее есть завод, который делает эти бомбардировщики.

– Ракеты он тоже делает? – осведомился президент, стараясь, чтобы в голосе звучала не паника, а ирония.

– Ракеты не делает, но один бог знает, чего эта Казань успела запасти за последние полгода. У Магдиева хватило бы денег, возможностей и наглости купить хоть склад ядерных боеголовок, хоть библиотеку Конгресса.

– Ну, библиотеку вряд ли… – начал Бьюкенен, но был невежливо перебит Борисовым:

– Майкл. В твою сторону летит самый большой военный самолет на свете. Даже если он совершенно пустой, он может долететь до восточного побережья и изобразить подвиг Гастелло. И тогда брякнется так, что 11 сентября будет коротким киножурналом перед основным сеансом.

Бьюкенен не понял про Гастелло, но общий смысл сказанного уловил и похолодел. А потом потратил драгоценное время на глупую перепалку с Борисовым, о которой в дальнейшем вспоминал с омерзением и только в припадке самоуничижения.

Бьюкенен принялся обвинять Борисова в двурушничестве, пособничестве сепаратистам и нежелании исполнять союзнический долг. «Почему я узнаю о серьезной угрозе, исходящей из-под вашего носа, в последний момент?» – кричал он. «Потому, черт побери, что все станции наблюдения и оповещения, контролирующие этот участок, отданы американским миротворцам. А американцы хлопают ушами и не замечают птичку величиной с сорокаэтажный дом, порхающую у них под носом», – отвечал Борисов. Это безобразие продолжалось несколько минут, но потом почти благополучно завершилось извинениями Бьюкенена и примирительными объяснениями Борисова – мол, все ресурсы российского стратегического сектора задействованы в идущих как раз сейчас учениях дальней авиации, чем, видимо, и воспользовался хитроумный Магдиев.