Шрифт:
— Добрый вечер, ан Ларита. Вы очень вовремя. Прошу прощения за мой внешний вид — лечусь… Обруч с вами? Хайта — спасибо, голубушка… много ещё займёт наша процедура?
— Пата?
— Ещё не здоров. — Свинья подобрала слюни, втянула язык и критически обозрела мускулистую ногу Карамо. — Добавку надо.
— Продолжай. А вы, ан Ларита — начинайте.
«Другой бы исхудал, с больными коленками, а он держится в силе. Как сумел?»
— Внимание. — Она нацелилась на посольство Фаранге. — Говорит Ласточка. Ты готов?
— Давно, я очень жду. — Образ бледного парня тотчас возник на луче, в её втором зрении. Сейчас он держался куда строже, пьяные нотки из голоса напрочь исчезли. Лицо оставил открытым. Должно быть, понял: больше нет смысла таиться.
— Назови место и время. Я передам кому следует.
— Завтра, после вечерни, около церкви Святого Лавана, в квартале оптовых купцов. Буду посылать круговой зов, чтобы вы шли на меня. Какую-нибудь песенку… не здешнюю. Подскажи, будь любезна.
Он был вежлив, смотрел сквозь эфир на Лариту спокойно и пристально, изучая её облик. Это внимание было ей неприятно — зачем макоман так глядит?.. словно зовёт глазами.
Лара постаралась мысленно закрыться от него толстым стеклом, чтобы подумать без помех. Какую песню? про гуляк-студентов? про молодого монаха?..
— Может, вот эту. — Она тихо запела:
Спи, дитя моё, усни, Сладкий сон к себе мани. В няньки я тебе взяла Ветер, солнце и орла, Улетел орёл домой, Солнце скрылось под водой, Ветер, после трёх ночей, Мчится к матери своей, Ветра спрашивает мать: — Где изволил пропадать?.. [1]1
Аполлон Майков, «Колыбельная песня» (1860).
При звуках её голоса, волнами тока улетавшими в эфир по узкому лучу, бледный вскинул лицо, его глаза расширились, губы дрогнули.
— Как?.. повтори! — торопливо попросил он.
— А что? просто колыбельная. Так поют в Гагене. Не слышал? Тогда другую…
— Нет! Эту. Я запомнил… А дальше?
— Хватит первых двух куплетов, — обозлилась Лара. Вот ещё выдумал, пой ему через эфир!
«От тебя один вред, куряка — так ему песен подай! Обойдёшься. Грызи кровельные гвозди, вот тебе и музыка».
— Пожалуйста, — с неожиданной мольбой в голосе настаивал бледный. — Мне показалось, что я… слышал тебя раньше. Эту песню…
— Не ври, мы не встречались!
— Я могу ошибаться, но… Голос очень похож. Такой знакомый… Гаген, Турский берег… Не обрывай связь! Ласточка…
— А ты — вещун без позывного? — съязвила она, втихомолку радуясь тому, что он мучится.
«Так тебе и надо! влез как хам и всё мне с Огоньком испортил! Нарочно больше ни строчки не спою. Нашёлся ребёночек! что, убаюкать некому? Не для тебя мамина любимая…»
— Зови меня Юнкер.
— Мне всё равно.
— Всё-таки… я прошу — ещё раз…
— Я для тебя петь не буду!
— Прости, если обидел тебя — я не хотел сделать ничего плохого…
«Ишь, барич, господский сынок — как сразу вежлив стал!»
— Не хотел, но сделал. Дурман тебе помог, скажи ему спасибо.
— Не пойте, — медленно и твёрдо произнёс Карамо. Глаза Лары метнулись к нему — мрачный, темнее тучи, кавалер смотрел прямо и угрожающе. Испуг, как ток, холодком прошёл вдоль её спины.
— Всё, конец связи. — Она рывком сняла обруч.
Испытующий взгляд Карамо не отрывался от неё:
— Он говорил что-то дурное?
— Нет… Только просил.
— Если бы он просил поменьше, его жизнь могла быть иной. Он вам противен? Тогда я возьму второго медиума.
— Я пойду с вами, завтра. — Ларе хотелось увидеть, как кавалер говорит с бледным.
«Похоже, Юнкер, тебя ждёт крутой разговор. Прощения будешь просить?.. Мне кажется, ты его не получишь».
— Как скажете… Вы не утомились? сможете продолжать работу?
— Всегда! — храбро заявила Лара, хотя сердце сдавила тоска. Как красиво говорили граф Бертон и отец Конь: «Медиум — глас Божий, ангелам сродни!»… А на деле? Хоть горюешь, хоть плачешь — садись, бери текст, вещай. Спишь — растолкают и поднимут, едва дадут одеться и умыться, живо под шлем!
«Какой тут „свободный глас“? Даже когда захочешь собеседника найти, сама, на свой выбор — шарь лучом, остерегайся слухачей, иначе в карцер угодишь… Впору напиться гигаином, лишь бы вещать без опаски…»