— Эй!.. — позвал Мосех одними губами.

Из темноты послышались шаги по ступеням — мягкие, с едва заметным скрипом, словно от прикосновения когтей к камню. Затем приглушенное осторожное дыхание.

— Входи, входи. Сюда, — манил жрец, отступая к ложу. Вслепую взяв чашу, он накрыл ею лампу — огонёк погас, тьма заполнила альков. Во тьме возникла новая живая тень — необычных очертаний, согбенная, но гибкая и быстрая, — приблизилась к ложу.

— Смотри. — Мосех откинул тонкое льняное покрывало, открывая глазам гостя красу спящей Лули. От повеявшей на тело прохлады девушка поёжилась и сжалась. — Нравится?

— Свежая, — ответил сиплый голос, мало похожий не человеческий. — Нежная. — Фигура нависла над Жемчужиной, принюхиваясь.

— Хочешь её?

— Н-н-н-н… Она… Зелья в ней.

— Они выйдут.

— Что-то… несчастливое. — В сомнении фигура поводила низкой вытянутой головой. — Горе внутри.

— Исцелю.

— Н-н-н-н… Долго. Эту не хочу.

— А поесть?

Склонившись, тень приникла к Лули. Язык скользнул по коже, заставив девушку вздрогнуть во сне.

— Не знаю. Пусть время пройдёт.

— Хорошо. Иди спать.

На прощание Мосех погладил гостя по голове — тот издал короткое довольное урчание — и поцеловал его. Тень скрылась, проход в стене сомкнулся.

Для лазутчицы город на поверхности — всё равно, что скалы на Ураге.

Запомнить дорогу — плёвое дело. Но двигаться по улицам опасно, ты слишком заметна. Хотя город спит, там-сям бродят миряне. Царские воины, ночные сторожа, гуляки, «девы-сновидения», воры в тряпочных масках — надо избегать встреч с ними.

Значит, иди по дворам, по задам, через заборы.

И цокай языком, одёргивая пату. Свинью вечно тянет на съестное. Её чуткий носище за полпоприща угадывает все помойки, падаль и кладовки с провизией.

Но когда вышли на берег речки-вонючки, стиснутой кривыми оградами и покосившимися стенами домов, пата дала себе волю и напилась по уши, заодно прихватывая пастью всякие отбросы, которыми даже гушиты побрезговали.

А бродячих собак — их тут стаи! — она поставила на место мигом. Два выстрела языком, две злющих псины захлебнулись своей кровью, третью Анчутка — пастью хвать! — швырнула об стену, а кинувшейся сзади сломала шею ударом хвоста. Всё! кто хозяин в ночном городе?

Над речушкой пронёсся низкий грозный рык, невероятным пассажем перешедший в истошный вой, от которого собаки приседали, скуля, и пятились с поджатыми хвостами. В домах заворочались люди: «О, Бахла, избавь от злого сна!» Трусливый лай грязных шавок провожал чудище, а дворовые псы ярились, рвались с привязи.

Путь вдоль речушки свободен. Хайта легла животом на спину паты, обняла чудо-свинку руками и ногами, пришпорила пятками — вперёд!

Дети пугались спросонья:

— Мама, мама, что там? страшно!

— Тише! уймитесь вы, неслухи! Это сны грешников ходят по улицам…

В городе, где даже ржавые гвозди в цене, трудно найти что-нибудь удобное для боя. Здесь вещи под ногами не валяются. Значит, подбирай, что лежит. Расслоив пальцами обливку на боках, Хайта устроила карманы и набила туда камней.

Жаль, нет своей сбруи! в её кошели много чего помещается… А вот лошадиный мосол, псами добела обглоданный, чем не дубина? Можно кое-как прилепить его на спину…

У фаранского посольства — зайдя сзади — она задумалась, рассчитывая тактику.

Стена высока, но между плитами кладки есть зазоры, чтобы за них цепляться. А стража на стене?

Двое караульных медленно похаживают, третий в будке под тростниковым навесом. Всё-таки фаранцы не в осаде…

— Тихо лезем, — шепнула она Анчутке.

Как найти в доме главное сокровище?

Господарь, глава лазутчиков стана Канита, учил своих кани джику рузи — малявок, сидевших перед ним рядком на корточках:

«Признак сокровища — наружная охрана и наружные запоры. Проникать к сокровищу надо после смены караула. У имущего господаря всегда вдоволь бойцов и воинов, что несут стражу круглые сутки, но даже стойких ночь склоняет в сон».

Крадущаяся в тени Хайта осматривалась и прислушивалась.

За крепостной стеной посольства теснились ступенчатые жёлто-кирпичные здания в два и три этажа с плоскими крышами, на которых спали люди. Двор был узкий, извилистый, как улочка в трущобах Панака — он ветвился проходами и расширялся в мощёную площадку у колодца, перед каменным домом.

Здесь пахло густым пивом, хлебом и конюшней.

«Ага, жильё прислуги и казармы воинов не охраняются. Тот амбар — похоже, арсенал; вид у него убогий, но стены крепкие, окошки маленькие, и воин у двери зевает… Там искать нечего. А вот в дом надо забраться».