Тут вмешались иудеи:

— Даниил говорит по вдохновению божьему!

— Магомет — лжец и враг нашего набавления!

— Все, что он изрек, — зло и срамота!

Тогда советник обратился к сарацинскому мудрецу:

— С божьей помощью наш гость положил на лопатки гордых иудеев, а вашу веру и вовсе отбросил, как скверну... — И, обратившись к присутствующим, сказал: — Бог дал христианскому царю власть над всеми народами и истинную мудрость, дал и истинную веру, без которой никому не суждено жить вечной жизнью! Слава богу во веки веков!

Нестройный хор мужских голосов торжественно провозгласил;

— Аминь!

Это вызвало слезы на глазах Константина. Взволнованно, подняв руку, призвал он всех принять христианство.

На следующий день свыше двухсот знатных людей ступило на путь Христовой веры и мудрости. Когда братья выходили в город, люди, которых они встречали по пути, кланялись им до земли, а кое-кто целовал руку и просил благословения. Из тех, кто приняли христианство раньше, братья рукоположили нескольких священников, чтоб они не давали угаснуть пламени веры.

Почти месяц провели братья и их ученики в городе кагана, обучая новых последователей Христа. Но сердце уже тянулось к родным местам, к тишине Полихрона. В сущности, Константин тосковал не столько по покою, сколько по оставленной славянской письменности — истинному делу их жизни. Хазарское государство было как вихрь, кто ведает, куда пойдет оно завтра. Народ — разноплеменный, и у каждого племени — свои законы. Так много верований, столько глупости и невежества — нет, не здесь светлая божья пива, о которой мечтают братья. Она ожидает их там, где живут люди одной с ними крови, и они торопились выполнить все поручения, чтобы поскорее двинуться обратно.

Кагану не хотелось расставаться с учеными людьми. Ему было приятно беседовать с ними и постепенно узнавать новую веру. Сам он не торопился с крещением. Он хотел властвовать над всеми верованиями. Принять христианство означало бы пренебречь теми, кто давно исповедовал иудейскую религию. Это могло бы усложнить его жизнь, а он хотел плыть по течению.

Братья прекрасно понимали его хитрые намерения и решили, несмотря на жаркое лето, отправиться в город Климента Римского. Каган послал им в подарок золото и драгоценные камни, но братья не приняли их. Они ваяли только подарки для василевса и патриарха, а для себя попросили освободить византийских пленников.

В день отъезда за ними поплелись почти две сотни бывших пленников, оборванных, обессиленных от изнурительного труда и недоедания. Советник, приведший миссию в город кагана, проводил ее обратно в крепость Саркел. Каган простился с миссией у крепостных ворот и вручил свиток для василевса, в котором благодарил его за то, что он послал в Хазарию таких знатных и ученых мужей.

То ли от озлобления, то ли от незнания дороги, но проводник повел их безводными степями, под палящим солнцем. Изможденные пленные начали отставать, Константин велел ожидать их. Пока ждали, слуги и ученики искали в болотистой местности воду, но ее, горькую и соленую, нельзя было пить. Философ позвал брата, и они сели рядом. Недалеко от них блестел родник. Ленивые водяные жуки скользили по его поверхности, как по стеклу. Раскаленное небо отражалось в нем, губы трескались от жажды. И тогда философ оказал:

— Зачерпни этой воды. Тот, кто для израильтян превратил горькую воду в пресную, утешит и нас.

И они пили. И вода была холодной и пресной...

Они уже готовились к отъезду в Константинополь, и философ непрестанно выезжал в соседние города, проповедуя слово божье. В городе Фуллы он убедил людей срубить священный дуб, скрещенный с черешней и названный именем Александра, покорителя мира. Стратиг Никифор пригласил миссию на прощальный ужин. Пришел и архиепископ Георгий. Философ все еще пытался убедить его не злословить, не выступать против Фотия, ибо люди — как трава: каждый уходит в землю, остается только добро. Но Георгий, находившийся под сильным влиянием сосланного Митрофана, упорствовал. Ужин близился к концу, чтобы уступить место веселию, и тут Константин увидел бокал вина, который Георгий только что выпил. Принесший его слуга как-то слишком торопливо и виновато удалялся. Тогда Константин жестом прервал шум и сказал:

— Благослови меня, отче, так, как сделал бы это мой отец...

А когда кое-кто втайне от архиепископа спросил его, почему он так сделал, философ ответил:

— Ибо утром покинет он нас, отправляясь к господу нашему...

Наутро колокола зазвонили по усопшему. Георгий скончался. Никто не понял силы пророчества, кроме слуги, заменившего бокал по приказу асинрита Феодора... Никогда не позволил бы Константин такой мерзости, да слишком поздно увидел — увы, он уже испил свою чашу. На следующий день Павел пожелал отправиться вместе с ними, чтоб участвовать в Константинопольском соборе, который второй раз должен был утвердить Фотия патриархом. Константин сказался больным, чтобы не ехать сейчас и прибыть в столицу после окончания собора. Приближалось рождество, которое застало их в пути. Царьград утопал в мерзком тумане. И все-таки население и духовенство торжественно встретили мощи святого Климента Римского, так как Павел, новый архиепископ Херсона, уже разгласил новость. Фотий торжествовал. Кроме папы, уже никто не мог оспаривать законность его избрания. Фотий изменился, куда-то испарились его сердечность и доброта. Он был властным и суровым, разговаривал глубокомысленно и важно. Братьев он встретил несколько сдержанно. Их слава начинала беспокоить его. Расспросив подробно о пребывании у хазар, патриарх, повеселев, сказал:

— Выбирайте что хотите в церковной иерархии!.. Ваше желание — повеление божье, и я исполню его.

Предложение смутило братьев, не привыкших к подобному распоряжению церковными делами. Раздражало умение Фотия покупать людей, назначая их на выгодные церковные посты. Константин опустил усталые глаза и сказал:

— Нам нужны отдых и покой, владыка... И одно у нас желание — отправиться в болгарскую землю. Там служба наша и нива господин.

— Хорошо. — ответил удивленный Фотий, — хорошо, обещаю, но сейчас они — наши враги, и люди Христа не растут свободно на сей ниве. И все же не хочу оставить вас так... Отныне Мефодий будет игуменом монастыря Полихрона, а ты — служителем при храме Святых апостолов!