Смерть была неизбежной, близкой. Была сопряжена с физическим страданием, жестоким убиением. Ощущение скорой неустранимой смерти ужасало его, останавливало дыхание, сжимало сердце. Каждая клеточка, желавшая жить и дышать, ожидала смерти. И разум, так остро, жадно откликавшийся на все проявления жизни, нацеленный в творчество, убежденный в своей неповторимости и бессмертии, разум понимал, что сейчас умрет. И это понимание было формой безумия, повергало в панику. И он сидел, оцепенев, и мрак был вокруг него и внутри. «Я умру, я сейчас умру».

Он старался преодолеть безумие, это слепое пятно в душе, из которого проступила его близкая смерть. Стремился заслонить пятно воспоминаниями и образами прекрасной и драгоценной жизни. Пятно на мгновение заслонялось, а потом проглатывало видение, которое исчезало, как в черной дыре. И это было исчезновением жизни, подтверждало неодолимость смерти.

Тот вишневый сад на подмосковной даче, и он, совсем еще мальчик, качается в гамаке вместе с соседской девочкой. Не помнит ее лица, но помнит нежное, теплое прикосновение ее голой ноги. Нависшая над ними гроздь спелых вишен, глянцевитые, почти черные ягоды, с отливом солнца. Он боится шевельнуться, боится спугнуть эту внезапную нежность, эту солнечную искру в глубине черной ягоды.

Он лежит на тахте под лампой и читает «Войну и мир», про бездонное небо Аустерлица, в которое смотрит умирающий князь Андрей. И эта божественная бездонная лазурь, куда устремилась покидающая тело душа, так волнует, так сладко влечет, и он знает, что когда-нибудь, в будущей жизни, он, подобно князю Андрею, увидит над собой эту упоительную в смерти лазурь.

В Галерее Уффици он стоит перед картиной Джотто, глядя на тонкое темнобровое лицо ангела, на его алые крылья, на античную арку, в которой туманится синь озер, скользит по воде челнок, летит в небесах стая птиц. И такое таинственное и чудное оцепенение, прозрачность остановленного мгновения, которое он может перенести в свою жизнь, дать в ней место ангелу, лодке, крохотному, выросшему на развалинах арки деревцу.

Они лежат с Нинон в спальне, она разбирает букет садовых васильков и ромашек, плетет венок и надевает ему на голову. Он слышит запах цветов, чувствует касание ее быстрых пальцев, и она тихо смеется: «Ты мой Лель, пастушок».

Видения возникали, заслоняли черное пятно в душе, а потом погружались в бездну, и он понимал, что смерть его близка, неминуема – и он не спасется видениями дивного любимого мира, из которого его безжалостно вырвут. Паника его возвращалась, и он чувствовал, что готов разрыдаться.

Он запрещал себе думать о покойных маме и бабушке, боясь, что их милые, любимые лица, их голоса, их платья и чашки, которые они расставляли для вечернего чаепития, – что все это поглотит чернильное пятно, и они умрут вторично. Но они явились помимо его воли, и он видел мамино прекрасное, с гордыми чертами лицо и седую бабушкину голову, на которую падал зайчик света. И мысль о них казалась спасительной. Его собственная смерть дарует встречу с ними. Смерть, его ожидавшая, разрушала преграду между ними и им. Свидание с ними, о котором мечтал, которое случалось во сне, оно станет возможным, когда он умрет. Его мысль о них, любимых, была коридором, который уводил его из мрачной темницы прямо к ним. Была световодом, по которому он после смерти помчится к ним со скоростью света. И эти переживания казались спасительными. Но потом и они превратились в панику, в ужас, в беспомощность.

Он думал об отце, чей образ смутно туманился в его детской памяти. И эти мысли были похожи на упреки и сетования. Отец ушел на загадочную азиатскую войну – и уже не вернется, чтобы защитить своего сына, не вызволит его из беды. Потратил свою жизнь на какие-то невнятные цели. Пожертвовал жизнью сына ради этих загадочных целей.

Он постарался овладеть собой. Космическое поражение, которое он потерпел, сражаясь с тьмой, не должно было отнять победу над страхом, которую он одержал, замышляя восстание. Его сокровенная суть, нырнувшая от побоев в самую глубину избитого тела, вышла на свободу и не желала ее терять. Если ему суждено умереть, он умрет не рабом, а свободным. Умрет достойно – и этой достойной смертью посрамит тьму.

«Достойно. Умереть достойно», – говорил он себе, перебирая звенья стальной цепи, добираясь до кольца в бетонной стене.

И эта цепь с железными звеньями была четками, которые кто-то вложил ему в руки, чтобы он помолился. Хватая пальцами очередное звено, он молился всему, что любил. Голубой фарфоровой чашке с золотым меандром, оставшейся от бабушкиного свадебного сервиза. Гранатовому колье, которое мама надевала по праздникам, и тогда ее белая шея казалась обрызганной темно-алыми тяжелыми каплями. Сиреневой в зимних сумерках колокольне, которая смотрела в окно его детской спальни. Одинокому фонарю в переулке, под которым летела метель, – и в белом пятне света пробегал торопливый прохожий. Красной осине в синем студеном небе, с которой ему на лицо упал круглый, с волнистыми краями лист, – и он его целовал, вдыхая горькие запахи осени. Стихотворению Блока о девушке, что пела в церковном хоре. Восхитительным фрескам Диего Риверы на фасадах колледжа в Мехико. Истребителю, похожему на крылатую иглу, что стоял на площадке в авиасалоне, – и он трогал отточенные кромки машины, в которых звенела музыка сверхзвуковых скоростей. Маленькой прелестной руке Нинон, от которой пахло цветами, – и она тихо водила пальцем по его груди, создавая какой-то затейливый рисунок, и он, закрыв глаза, угадал, что она рисует бабочку.

Так, перебирая свои железные четки, он достиг кольца в стене, предполагавшего самую главную молитву. И он стал молиться Богу.

Он не помнил ни единой молитвы, не бывал в церкви и не знал, о чем просить Бога. Все, что случилось с ним, все его злоключения, его плен, порыв к свободе, и его поражение, и следующая за этим поражением неизбежная смерть – все это было известно Богу, входило в его планы, было проявлением Божественной воли. И глупо было умолять Бога отказаться от своего замысла, перечить его воле. Единственно, о чем он решился просить Бога в свой предсмертный час, это о том, чтобы Бог обнаружил свое Божественное присутствие, оказался рядом.