Шрифт:
Соня думала о деньгах кузена, и её смущало то обстоятельство, что он перевёл их на её имя. Ведь и у неё теперь в руках то же средство, которое так же может сделать её жизнь ложью. Она долго думала о том, как распорядиться деньгами. И решила оставить себе немного, чтобы иметь возможность окончить курсы и не бегать по урокам, а остальные деньги решила отдать партии… Она не сказала об этом Травину, потому что не знала, как он отнесётся к её решению. Она боялась, что он будет осуждать её планы и пожалуй ещё посмеётся над нею.
За последнее время он так часто и так несправедливо нападает на партию, бранит «дни свобод» и с цинизмом отзывается о некоторых общественных деятелях и видных членах партии…
VIII
Вечером того же дня к Травину зашёл Загада, всегда задумчивый, всегда тихий и точно скучающий.
Поздоровались холодно и молча. Загада сел на своё обычное место у печки и принялся щипать бородку.
— Посмотри, Загада, показалась кровь! — выкрикнул Травин, размахивая перед товарищем окровавленным платком.
Смущённый Загада молчал.
— Ты в прошлый раз ушёл торжествующим!.. Загнал меня в тупик… А вот посмотри теперь, как я отношусь к смерти… Я очень рад, что эта кровь показалась… Теперь, брат, шабаш, всё кончено!..
Сидевшая у тёмного окна задумчивая и молчаливая Соня сказала:
— Будет, Коля, об этом… Ведь это же невыносимо!..
Брови у неё сдвинулись, и, как это часто бывает с нею в минуты неудовольствия, — на лбу легла вертикальная складка как у Николая Николаевича.
— Что невыносимо?
Она подошла к постели и взяла со стула жакет. Умышленно не отвечая на его вопрос, добавила:
— Я пойду…
— Подожди, куда же ты?..
— Голубчик, но ведь скоро экзамены, — отвечала она и старалась придать тону своего голоса нежность.
Травин с усмешкой посмотрел ей в глаза, перевёл взгляд на Загаду и сказал:
— Каждый год люди держат экзамен, отдают отчёт перед наукой… Рабы науки!.. А вот перед жизнью приходится только раз держать экзамен и большой, трудный экзамен!.. Если бы жизнь требовала ежегодных экзаменов по расписанию, право, жизнь была бы лучше…
Он говорил и сжимал в пальцах руку Сони, которую та протянула ему на прощание.
— Не сердись, Соня, на меня! Я знаю — своими рассуждениями нагоняю на тебя тоску и досаду… Но ведь, ей-Богу… если бы ты знала… впрочем, не то… Ведь каждый из людей невольно сводит свой разговор на то, что является его больным местом… Вопросы жизни отодвинулись от меня, вот почему я и говорю о смерти… Ну, не сердись! Не будешь?
— Этими разговорами ты прежде всего отравляешь жизнь себе…
Она пошла к двери и приостановилась, потому что услышала его восклицание:
— Ого, отравляешь!.. Мне давно её отравили!..
Она ушла, подавленная и грустная…
Уходя от Травина, она всякий раз чувствовала, что вырывается из душного склепа на свежий воздух. А в душе ныло что-то тягостное, невыразимо могучее и постоянное…
Как родного брата любила она Травина, привыкла к нему и всегда так тепло и нежно к нему относилась. И вместе с тем, она чувствовала, что он для неё — большая тягость!.. Каким-то тяжёлым комом упал он в её душу и томит, томит…
После ухода Сони, Травин и Загада закурили по папиросе.
— Жаль мне Соню! Какая-то святая она!.. Ко мне относится хорошо, а я отравляю её жизнь…
— Да, Николай, ты… того…
Загада замялся и замолчал.
— Что ж ты не договариваешь?.. Впрочем, я знаю, что ты хотел сказать…
Загада прошёлся по комнате в клубах табачного дыма.
— Всё, брат, это в конце концов не важно, — сказал он загадочно.
— А что важно? — спросил Травин.
Загада молчал, как будто раздумывая над тем, что важно.
— Говорят, ты отличился на каком-то собрании своей речью?
Лицо скромного Загады мгновенно покрылось краской. О его речи на последнем собрании «молодых» говорили за три последних дня и среди студенчества, и в литературных кружках. При встрече ему напоминали об этом, а он смущался. Ему не хотелось говорит и теперь, и он сквозь зубы процедил:
— Обозлили меня эти пошляки, и я обругал их!
— Стоит сердиться!.. Хотя против брани я и ничего не имею… Брань — шутка хорошая!.. — процедил сквозь зубы Травин.
— Уж очень скверно и пошло стало в обществе… среди молодёжи… Люди одурманивают себя да и на других дурман нагоняют…