Шрифт:
Лина неслышно подошла ко мне и положила мне руку на жилет.
— Тосковать все-таки нечего, сор Фладимиро, — сказала она громко и живо, — теперь мы поужинаем, а завтра посмотрим, может быть, вы что-нибудь заложите.
— У меня был только бинокль, я его заложил третьего дня: мне дали два франка и вычли шесть сантимов на проценты вперед… А как мы поужинаем, когда не на что купить макароны и все прочее?
— Ничего, я возьму еще раз в долг.
— Колбасник опять будет вас щипать.
— Это пустяки — пощиплет, а все-таки даст в долг. Вот что главное. А вина хватит?
— Идите, Линетта, — сказал я, повеселев, — славная вы девушка.
Оставшись один, я опять уставился в сверкавшее небо и сильно задумался о том, что бы — по совету Лины — «заложить».
У меня в то милое время не было даже черных часов.
У меня было шесть воротничков и рукавчиков, перламутровые запонки и серый пиджачок.
Я мечтал обмундироваться. Но мои корреспонденции печатались пятая через десятую, а то, что я выручал за них, исчезало без следа, потому что наше общежитие «ужасно» поглощало деньги.
В сером пиджачке неловко было ходить в гости, так что недели за три до Пасхи я отдал его красильщику вычернить. Целую неделю и дома, и в университете щеголял в летнем пальто.
Как раз в это время Роберто и Джино выселили Дзину. Нужно было третье лицо, чтобы известить об этом мамашу невесты, тоже провинциальную графиню. Лелло наотрез отказался путаться в это дело. Тогда пошел я, просидел у графини битый час, беседовал с ее дочками и не снял пальто, несмотря на просьбы…
— Веселые годы, Прекрасные дни, — Как вешние воды Промчались они…Это запела возвратившаяся Лина, то есть запела не совсем это, но нечто похожее:
— О che tiempi felici, О che bbelli momenti — Mo mme veЄ nneno a mmenti, Ma nnun to` rnano chiu`!..И потому я не буду досказывать вам, как мы ужинали в этот пасхальный вечер вдвоем с Линеттой и какие песни мы пели, и что она мне рассказывала о своей жизни, и каким путем я на следующий день достал деньги, и тому подобное.
Многое сам я уже не отчетливо помню, а многое совсем не интересно, и я не сумел бы рассказать так, чтобы заинтересовать вас.
Я только хотел напомнить себе и, если властен, вам о прекрасных годах, о веселых днях, которые больше не вернутся; повеять на себя и, если могу, на вас смолистым запахом молодости. Я хотел напомнить ее себе в этот праздник прощения (я не христианин, но я люблю этот праздник прощения) для того, чтобы сердечно простить моей прошлой и будущей жизни все ее скорби — за эти несколько веселых лет, прекрасных дней, которые больше не вернутся…
1902