— Да баринъ какой-то, помщикъ, изъ ружья ухлопалъ. Самъ татаринъ виноватъ. Ихъ двое хало съ кучеромъ на тройк лихой… А Измаилъ — очень вдь тоже — ползъ на нихъ, благо у него конь былъ лихой… Ну, сказывалъ вишь этотъ баринъ въ воеводств, что Измаилъ шибко наскочилъ, коренника подъ уздцы ухватилъ и два раза выпалилъ по нимъ. Кучера подшибъ въ бокъ сильно и свалилъ съ козелъ, а баринъ его хлестнулъ изъ ружья!.. И однимъ разомъ и положилъ. Они же его въ городъ привезли мертваго… Да все похвалялись, дьяволы. Лгали, что семеро разбойниковъ было.

Атаманъ Устя молча отпустилъ Чернаго и, оставшись одинъ, снова принялся за свою книгу.

Молодецъ изъ шайки, Ванька, съ прозвищемъ Черный, былъ неизвстнаго происхожденія: не то цыганъ, не то жидъ. Самъ онъ прежде сказывалъ товарищамъ, что его отецъ съ матерью были изъ одной земли, что около моря Чернаго и Дуная, изъ города Яссы.

Правду ли говорилъ Ванька или хвасталъ, было тоже шайк неизвстно. Многіе его считали за цыгана. Такъ или иначе, но лицомъ, акцентомъ въ произношеніи и даже какой-то особенной вертлявостью онъ не походилъ нисколько на русскаго. Вдобавокъ онъ зналъ многое, чего не знали другіе молодцы шайки; онъ бывалъ въ Москв, въ Кіев, когда-то долго прожилъ въ Астрахани и плавалъ по Каспійскому морю наемникомъ на купеческомъ корабл. Кой-что зналъ онъ о Персіи, по наслышк или дйствительно бывалъ у персидскаго берега. Онъ не любилъ, какъ и вс, много болтать о себ, но однако атаману было извстно кой-что объ Черномъ. Молодецъ, лтъ 27, былъ уроженецъ Каменецъ-Подольска. Онъ помнилъ, какъ лтъ восьми отъ роду, отецъ и мать поднялись и похали, Богъ всть почему, въ дальній путь, длившійся два мсяца. Они перебрались въ городъ Смоленскъ, гд прожили хорошо и богато года два… Но вдругъ что-то приключилось съ отцомъ… Однажды внезапно отецъ бросилъ домъ и почти все нажитое имущество и, посадивъ въ телгу жену, парнишку сына и его маленькую сестренку, рысью выхалъ, среди ночи, изъ Смоленска, и всю ночь гналъ лошадь безъ передышки и безъ остановки. Въ полдень лошадь выбилась изъ силъ и къ вечеру пала на дорог, близъ деревни. Отецъ Ванькинъ купилъ живо другую въ ближней изб и, отсчитавъ деньги чистоганомъ изъ мошны, — безъ жалости погналъ снова… Посл двухъ сутокъ зды семья остановилась на постояломъ двор, въ какомъ-то мстечк, при большой рк. Здсь было очень людно, весело, тянулись безъ конца по большой дорог взадъ и впередъ обозы со всякимъ добромъ и товаромъ, и проздомъ то и дло попадались разныя барскія дроги и рыдваны, четверней и шестерикомъ срыхъ коней подъ масть. На умнаго парнишку будто повяло чмъ-то новымъ. Тутъ будто люди другіе и живутъ иначе… Онъ повеселлъ, на все и на всхъ таращилъ глаза, ухмыляясь бойко.

— Вишь нашъ Ванька какъ повеселлъ! замтилъ отецъ и спросилъ шутя сына: знаетъ ли онъ, гд они?

— Вотъ посл-завтра двинемъ съ зари и какъ солнышко встанетъ — ты и ахнешь отъ того, что увидишь! сказалъ онъ.

Парнишка не спалъ дв ночи отъ такого общанья. Дйствительно, чрезъ день они на своей телг двинулись до разсвта. Когда солнце уже поднялось, да когда они тоже взобрались шагомъ на гору, чрезъ которую шла дорога, то Ванька не только ахнулъ, а заоралъ во все горло, а потомъ застылъ, ошаллъ… оглядывая небосклонъ…

— Это, дуракъ, Москва! сказалъ отецъ. Москва блокаменная, Москва кормилица, Москва карманщица… Въ ней не житье, а масляница вчная…

Но въ этой Москв, которой такъ обрадовались и отецъ, и мать, и онъ самъ, — семь видно не повезло…

Черезъ годъ отецъ Ванькинъ пропалъ… а мать все плакала, и на вопросы мальчика ничего не объясняла…

— Нту его! говорила она. И не будетъ, не жди.

Отецъ попалъ въ острогъ, подъ кнутъ и въ Сибирь…

Оставшись одна, мать Ванькина сначала бдствовала въ нищет. Затмъ она стала отлучаться изъ дому все чаще и приносить домой какія-то травы и смяна, да, накупивъ посуды, бутылей и скляницъ, кипятила травные отвары, длала настойки и продавала. Всякій народъ ходилъ къ ней, бралъ эти отвары и деньги мдныя оставлялъ.

Такъ прошло нсколько дтъ. Когда Ванька подросъ, и ему было уже подъ двадцать лтъ — онъ зналъ, что мать — знахарка, и самъ зналъ, какія травы какъ варить и отъ какой хворости какую кому давать. Знахаремъ сдлаться умному малому было нетрудно. Вс лютыя хворости людскія его мать раздляла больше только на три разныя, которыя были: огневица, холодушка и краль. Такъ обучился распознавать быстро и Ванька, помогая матери. Онъ ясно различалъ у больного сразу, холодушка у него или огневица. Но распознать краль онъ долго не могъ, пока не замтилъ, что мать все разныя крали находитъ и лчитъ людей. Тогда Ванька, не будь глупъ, ршилъ, что всякая людская хвороба, которая не огневица и не холодушка — есть краль. Но онъ въ знахарств пошелъ дальше матери и уже длилъ краль на большую и малую, на краль въ самомъ нутр и на краль верхнюю, на всхъ частяхъ тла, на рук ли, спин, въ глазу, въ носу, въ горл… Все это была краль! Эта болзнь давала больше денегъ, больныхъ этою болзнью было видимо-невидимо и малую краль, отъ которой и лчить бы не стоило, — Ванька лчилъ даромъ и всегда вылчивалъ. Зато вылченный имъ, случалось, тутъ же заболвалъ другой хворостью и тоже лчился, но уже за деньги. Малому было 20 лтъ, когда вдругъ свалилась и заболла сама его мать… Ванька не перепугался, ибо былъ увренъ, что она сама себя вылчитъ, какъ нипочемъ. Но мать лежала и не хотла сказаться: огневица у нея, холодушка или краль… И не захотла она выпить ни единаго глотка изъ своихъ отваровъ. Черезъ дв недли женщина уже заговаривалась, лежа въ углу горницы безъ движенья, не узнавая ни сына, ни дочери. А еще черезъ недлю Ванька похоронилъ мать, и они остались вдвоемъ съ молодой сестренкой круглыми сиротами.

Ванька не запропалъ — варилъ т же травы и продавалъ… Но недолго… Надола ему его жизнь въ кривой, узкой и грязной улиц… Потянуло его погулять по свту божьему. Не мало онъ съ восьми лтъ прохалъ въ телг сотенъ верстъ и зналъ, что не одна Москва на свт. Краше она многихъ, а можетъ и всхъ городовъ, — да прискучила. Часто собирался Ванька распродать свой скарбъ и, купивъ лошадь да телгу, — двинуться, куда глаза глядятъ. Сестренка уже пятнадцати лтъ, которая Ваньк казалась не Богъ всть какой удивительной двченкой — была, въ дйствительности, красавицей.

Повадились скоро около домишки двухъ сиротъ болтаться какіе-то неказистые люди… Двое стали, за отсутствіемъ Ивана-знахаря — какъ его звали въ улиц — навдываться къ двушк и уговаривать ее бросить брата и убжать. Горы золотыя сулили они, но сестренка робла и все брату пересказывала.

Ванька не стерплъ… Въ одну темную ночь, когда къ сестр чрезъ огородъ пробирался одинъ изъ этихъ молодцовъ, Ванька наскочилъ на него, сшибъ съ ногъ, слъ верхомъ и полыснулъ его ножемъ. И не пикнулъ гость ночной. Затмъ хрипящаго взялъ онъ за ноги, отволокъ подальше отъ дома и бросилъ среди переулка. Молодецъ, однако, опасно раненый, но не убитый, — выздоровлъ и подозрвалъ Ваньку.

Заохали и въ квартал заговорили и тоже думали вс на Ваньку;- дла были не хороши. Никто уже не шатался около нихъ и не смущалъ сестренку; но сосди все судили, что Ваньку посадятъ въ острогъ.

Наконецъ, однажды черезъ мсяцъ явился къ Ваньк баринъ, ласково заговорилъ, потомъ угостилъ, потомъ денегъ далъ рубля съ три… А придя еще раза два и посидвъ въ горниц Ваньки — однажды, подъ вечеръ, прямо бухнулъ:

— Продай мн сестренку!

Ванька глаза вытаращилъ! Но не долго. Еще и ночь не совсмъ пришла на дворъ, какъ Ванька понялъ вс рчи, которыя держалъ этотъ баринъ. Преумно сказывалъ онъ, а Ванька слушалъ и почти облизывался отъ удовольствія.