— А видишь вот тут черное пятно?.. Это мой винокуренный завод… Хочешь присесть?.. не стесняйся.

Мебели вокруг меня было не много: несколько больших шкафов красного дерева, плетеные столы и кресла, скамейки, крытые кожей, и несколько картин с охотничьими видами; но на шкафах, столах, над картинами, словом везде, красовались чучела птиц, застывших в драматических позах, с медными дощечками, на которых были выгравированы надписи вроде следующей:

Королевская цапля,

убитая

господином Теодюлем Леша,

владельцем имения Вопердю,

на собственных лугах Вальдьё

25-го сентября 1880 года.

Я успел также заметить на полу, у подножия большого зеркала, в мраморной жардиньерке целую груду всевозможной дряни: тут были туфли, деревянные башмаки, резиновые калоши…

Леша не замедлил появиться в сопровождении своей супруги. Это была маленькая, жирная, улыбающаяся особа, которая скорее катилась, чем шла. В глазах её светились ум и искренность, а над громадным чепцом возвышался пук цветов; широкие завязки этого же чепца трепетали на её плечах как крылья. Госпожа Леша сделала мне два реверанса и сказала несколько хрипловатым голосом:

— Вы очень, очень любезны, сударь, что согласились приехать к нам в гости… Уж я думаю, супруг мой наболтал вам с три короба всякой всячины; только, право, не следует обращать внимания на всё, что он говорит!.. Трудно найти большего болтуна и проказника… И это сильно вредит ему в глазах тех, кто мало его знает; между тем, в сущности, он уж не так плох, как кажется… Такая уж у него привычка болтать обо всем зря… Не знает, чего и придумать… Да, уж когда на него нападет, говорит, говорит… без устали…

Сам Леша в это время покачивал головой, пожимал плечами и подмигивал, желая дать мне понять, что не следует слушать вздор, который мелет его жена.

— А у вас прекрасное поместье, — сказал я госпоже Леша, желая изменить направление разговора.

Она тяжело вздохнула.

— Слишком уж оно, скажу вам, велико… Не могу я привыкнуть к этим громадным зданиям… в них того и гляди заблудишься. А каких денег всё это стоит!.. Вот Леша сам вздумал заниматься хозяйством, а ничего-то он по-людски не делает… Каждый день у него всё новые выдумки, паровые машины да разные новости!.. А деньги бегут да бегут, — каково это видеть… Я и сама знаю, что рожь нынче не продается… никому она не нужна, ну, и сеять значит невыгодно… А Леша и выдумай на место ржи рис сеять! Он говорить: «Растет же рис в Китае, почему бы ему и у нас не расти?» Ну, а он совсем и не взошел… И так во всем, как есть.

Вошел лакей.

— Ну что же, мой милый, завтрак-то подан? — спросила она и продолжала, обернувшись в мою сторону: — А вы, небось, проголодались, с утра ведь в дороге?.. Только у нас, знаете, по-деревенскому, разносолов никаких!.. Я нахожу, что богатство не резон для того, чтобы разматывать добро да есть трюфели… Идемте завтракать!.. Скажи-ка, Леша, гость наш пьет сидр?

— Конечно, пьет, — решительно заявил Леша и потащил меня в столовую, нашептывая на ухо:

— Не обращай внимания на хозяйку: она не знает обхождения; чего мне это стоит!..

Завтрак был отвратительный и состоял из остатков, приготовленных самым нелепым образом. Мне бросилось в глаза блюдо из кусочков старого жареного мяса, такого же телячьего рагу и курицы, Бог знает, когда еще подававшейся под соусом; всё это плавало в луже жидкого щавеля и имело вид очень непривлекательного месива. Пять-шесть почти пустых бутылок вина стояли перед Леша, который время от времени цедил из них в мой стакан; при этом он всякий раз не забывал прибавлять, что тонкие вина он «открывает» обыкновенно по воскресеньям, а в будни только ради гостей.

Ошеломленный всем тем, что я видел и слышал здесь за час моего пребывания, я не знал, как держать себя. С одной стороны, меня брала грусть при виде этих двух жалких существ, по капризу насмешливой судьбы запутавшихся в миллионах; и в то же время смрад от этого зловредного и гнусного богатства вызывал во мне чувство глубокого отвращения. К этому присоединялась горечь сознания призрачности человеческой справедливости, социального прогресса и революций, раз всё это могло привести к тому, что было сейчас у меня перед глазами: Леша и его пятнадцать миллионов! Как будто люди на протяжении многих веков разбрасывали щедрою рукою семена мысли и кровавая влага с народных эшафотов поила истощенную и бесплодную почву только для того, чтобы позволить какому-нибудь Леша бессмысленно утопать в подло накраденном богатстве! А в просвет открытой двери столовой виднелась, точно декорация, окружающая замок природа: мягко убегали вдаль холмистые лужайки, синели сплошные массы высоких лесов; но мне чудилось, что со всех концов горизонта тянутся мрачные процессии нищих и обездоленных прямо к замку Вопердю, чтобы разбить себе головы и переломать руки и ноги о его крепкие стены. Я молчал, слова не шли с языка при таких мыслях.

Неожиданно Леша воскликнул:

— Когда я буду депутатом… Да, когда я буду депутатом…

И он закончил свою мысль, вертя вилкой над головой. Жена посмотрела на него с жалостью и несколько раз пожала плечами.

— Когда ты будешь депутатом?.. — повторила она. — Ты-депутатом!.. Как же!.. Слишком ты глуп для этого!..

Тут она призвала меня в свидетели:

— Ну, скажите, сударь… можно ли молоть такой вздор? Ведь он, каким вы его сейчас видите, уже три раза баллотировался… И ни разу не получил больше трехсот голосов!.. Да я бы со стыда сгорела после этого! Вы не поверите, ведь эти триста голосов стоили нам шестьсот тысяч франков, и это верно как то, что вот эта бутылка стоит перед нами… Уж я не ошиблась в подсчете — шестьсот тысяч франков копейка в копеечку… это значит, что каждый голос нам обошелся ровнехонько в две тысячи. А он говорит о том, чтобы еще раз попытаться!.. Да вы представить себе не можете, какую штуку он выкинул последний раз четырнадцатого июля; он называет это манифестацией: велел выкрасить все стволы деревьев в три цвета.