Все удалось, какъ нельзя лучше; ея блестящій взоръ съ удовольствіемъ скользнулъ по столику; и она начала ходить по комнат, то наклоняясь, чтобы положить удобне и ближе къ креслу шкуру пантеры, то поднять съ блестящаго мозаиковаго пола какую-нибудь щепочку, занесенную сюда на подол платья; наклоняясь она замтила отколовшуюся косу и подняла руки, чтобы ее пришпилить.

— Дорогая моя, какъ ты меня обрадовала, — раздался вдругъ страстный возгласъ въ мастерской.

Она вскрикнула и покачнулась, но въ ту же минуту очутилась въ объятіяхъ. Надъ ней склонилось лицо, загорвшее отъ солнца, но съ глубокимъ выраженіемъ въ каждой неправильной черт его, и блестящіе голубые глаза, сіявшіе счастьемъ, смотрли на нее. He владя собой она обвила руками его шею и позволяла ему цловать свое лицо.

Потомъ она попыталась освободиться.

— Злой, — проговорила она, — это непозволительное нечаянное нападеніе! Въ первомъ испуг…

— Въ первомъ испуг, Мерседесъ? — спросилъ онъ, не выпуская ея изъ объятій. — Въ первомъ испуг ты стала моей?

Онъ засмялся. Какъ весело и сердечно звучалъ этотъ смхъ.

— Ты можетъ быть желаешь, чтобы я формально высказалъ то, что мы давно уже читали между строкъ въ нашихъ письмахъ?

— Нтъ, этого не надо! Я знаю, что ты меня искренно и серьезно любишь, — сказала она, и ея блестящій взоръ смягчился и засіялъ кроткимъ свтомъ, въ которомъ выражалась преданность.

— Мерседесъ! — Глубоко взволнованный онъ привлекъ ее къ окну. — Дай мн посмотрть на тебя! ты не та, которая внушала мн безумную страсть, ненависть, отвращеніе, — женщина, непонятнымъ образомъ соединявшая въ себ ангела и дьявола, умвшая говорить злыя слова съ холоднымъ поражающимъ на смерть взоромъ…

— Довольно! Я говорила и длала многое единственно изъ упорства, ради личной обороны противъ побдоноснаго ужаснаго нмца съ «холодной рыбьей кровью»!

И она спрятала свое лицо на его груди.

— О, моя бдная ослпленная мадонна! — вскричалъ онъ смясь и поворачиваясь къ шкафу, въ который онъ нкогда спряталъ свернутое полотно масляной картины. — Глаза то были настоящіе!

Она съ удивленіемъ посмотрла на него.

— Да, твои глаза, Мерседесъ. Маленькій портретъ на слоновой дощечк… - при этихъ словахъ она украдкой взглянула на букетъ полевыхъ цвтовъ — о, я знаю, гд найду свою собственность, — со смхомъ прервалъ онъ себя. — Сначала я смотрлъ на тебя изъ зимняго сада, какъ ты шла по лугу и рвала цвты. Потомъ ты спустилась съ лстницы, а я спрятался за китайскія ширмы и боялся, что сильное біеніе сердца выдастъ меня. Я видлъ, какъ ты съ сочувственной улыбкой смотрла на личико тринадцатилтней двочки; эти глубокіе дтскіе глаза ты встртишь на многихъ моихъ картинахъ, — они появлялись сами собой, хотлъ я или не хотлъ… Но вотъ однажды явилась ты сама и въ первую же минуту овладла моей душой, какъ Сатанелла, какъ демонъ, — я ненавидлъ и въ то же время боготворилъ эти леденящіе глаза; и въ порыв гнва уничтожилъ ихъ на лиц мадонны… А теперь я прижимаю къ сердцу этотъ сфинксъ… Счастливое превращеніе. Она съ нжной преданностью хочетъ быть моей, — но вполн ли, Мерседесъ?

Онъ вдругъ опустилъ руки и, глубоко вздохнувъ, отошелъ отъ нея.

— Вотъ что долженъ я теб сказать… Ты живешь въ волшебномъ замк, утопаешь въ сказочной роскоши и привыкла бросать деньги щедрой рукой. Хотя я люблю тебя горячо и сильно, насъ можетъ разлучить твое желаніе остаться въ этомъ отношеніи донной де-Вальмазеда…

— Ты ошибаешься, — прервала она его съ улыбкой и взяла за руку. — Я буду сть хлбъ своего мужа и носить платья, которыя онъ дастъ мн. Я буду заботливой хозяйкой въ дом Шиллинга и постараюсь устроить нашъ очагъ по твоему желанію; — спроси у Биркнеръ, не выказала ли я ужъ нкоторыхъ способностей въ этомъ отношенiи!.. Но въ одномъ пункт я хочу быть выше этого, Арнольдъ! Я хочу быть женой художника, имющей сюда доступъ во всякое время, съ которой онъ говоритъ о своихъ идеяхъ и планахъ! Разъ я буду женой знаменитаго человка, я должна имть право съ гордостью говорить себ, что и умственно я иду съ нимъ рядомъ…

Она не могла больше продолжать. Съ восклицаніемъ восторга привлекъ онъ ее къ себ и крпко поцловалъ.

— Теперь пойдемъ въ нашъ будущій домъ! — сказалъ онъ. — Я пріхалъ сегодня рано утромъ и ужъ видлъ, какъ ты меня хорошо поняла изъ моихъ писемъ.

Онъ отперъ стеклянную дверь, они вышли въ садъ и пошли по платановой алле, которая много ужъ видла перемнъ, счастья и горя… Они говорили объ Іозе и Паул, о маіорш и Люсили, причемъ донна Мерседесъ сказала съ блестящімъ взоромъ: «мы будемъ каждый день бывать на вилл, - должны же мы наблюдать за дтьми и бабушкой… Когда ты будешь кончать работу, мы будемъ отправляться туда, и тамъ ты будешь моимъ гостемъ.

— Хорошо, за простымъ ужиномъ…

— Само собой разумется, за „простымъ“ ужиномъ на террас… У меня тамъ есть драгоцнное сокровище; но оно тамъ и останется навсегда въ моемъ салон. Я держу пари, что оно будетъ привлекать тебя — какъ только ты его увидишь — сильне, чмъ твоя невста…

— Позволь мн усомниться въ этомъ!

— Нтъ, увидишь!

Онъ весело засмялся и повелъ ее по лстниц въ домъ. Двери широко распахнулись передъ ними, точно по мановенію волшебства.

Экономка и Анхенъ съ торжественнымъ видомъ появились изъ глубины передней, и по лицу „доброй старой“ Биркнеръ текли радостныя слезы. На ней былъ прекрасный новый чепчикъ, который ей привезъ Арнольдъ… „милостивый господинъ“, хотла я сказать. Вмсто заученныхъ поздравленій — отъ избытка чувствъ слова не сходили съ ея дрожащихъ губъ — она молча указала на усыпанную цвтами дорогу по коридору и по лестниц и на свжія гирлянды, украшавшія стны передней.

— У моей доброй Биркнеръ взоръ Кассандры, — шутливо сказалъ баронъ Шиллингъ, стараясь подавить сильное волненіе, охватившее его. — Она знала, что въ эту минуту въ домъ вступитъ невста.

И безъ дальнйшихъ разсужденій обнявъ толстую женщину, онъ горячо поцловалъ ее въ об щеки, что онъ часто длалъ ребенкомъ, такъ какъ она была для него все: мать, нянька, повренная и посредница между нимъ и строгимъ отцомъ…

Онъ повелъ свою невсту сначала не въ ея будущую комнату, прекрасный салонъ, примыкавшій къ террас; двери большой средней залы были открыты настежь — и здсь цвты покрывали паркетъ и лежали у ногъ могучихъ фигуръ старыхъ рыцарей, наполнявшихъ тяжелыя золоченыя рамы, а портретъ стараго барона Крафта фонъ Шиллингъ былъ обвитъ сосновыми и дубовыми втвями.