Шрифт:
— Ты дразнить меня сюда пришелъ, что-ли? Такъ отправляйся къ себ въ кабинетъ на счетахъ щелкать, а меня оставь въ поко. Спальня моя.
— Врешь. Какъ твоя, такъ и моя. Ну, да что объ этомъ говорить! Я тебя серьезно спрашиваю: куда-же ты сбиралась узжать? Къ маменьк, что-ли?
— Какъ возможно къ намъ! — воскликнула теща. — Да разв папенька это допуститъ? Ни въ жизнь не допуститъ. На два дня не приметъ, если узнаетъ, что отъ мужа, не спросясь, ушла.
— Въ гостиницу я уду, въ меблированныя комнаты, а вовсе не къ вамъ, — проговорила Аграфена Степановна.
— Глупая, да вдь въ гостиниц-то прописаться надо, въ гостиниц-то или въ меблированныхъ комнатахъ сейчасъ отъ тебя паспортъ потребуютъ, а гд онъ у тебя? — старался пояснить ей мужъ.
— Вы обязаны дать мн паспортъ.
— Нтъ, не обязанъ, — покачалъ головой Потроховъ.
— Ну, я судиться съ тобой буду. Адвоката себ возьму.
— Охо-хо! А пока до судбища-то дойдетъ, гд тебя безъ паспорта держать будутъ?
— Полиція мн на короткій срокъ свидтельство выдастъ. Я знаю… я по Марь Семеновн Голубковой знаю. Когда она ушла отъ мужа, ей полиція паспортъ дала.
— А! Вотъ что! Такъ это тебя Голубкова надоумила? Будемъ знать. И какъ только эта гостья у насъ появится — сейчасъ ее за хвостъ да палкой…
— Не придется, — отвчала жена. — Ты завтра въ лавку, а я вонъ изъ дома…
— Господи, что я слышу! Какія я рчи слышу! — плакалась теща Прасковья Федоровна, — И это при родной-то матери! Слышишь, Груша, ты дождешься, что я сейчасъ за отцомъ твоимъ поду и привезу его сюда, — строго сказала она.
— И отецъ ничего не подлаетъ. Ужъ ежели я ршилась, то ршилась… — твердо стояла на своемъ Аграфена Степановна.
Потроховъ измнился въ лиц и пожалъ плечами. Онъ чувствовалъ, что жена говоритъ серьезно, сталъ бояться, что она выполнитъ свою угрозу, и попробовалъ идти на сдлку.
— Грушенька, да неужели это все только изъ-за того, что я не прихожу домой изъ лавки обдать? — спросилъ онъ съ тревогой въ голос.
— Тутъ много есть, — былъ уклончивый отвтъ.
— Если теб нужно, чтобы я обдалъ съ тобой, я съ завтраго-же буду приходить изъ лавки.
— Теперь поздно. Я ршилась.
— Ршеніе можно и отмнить. Если мало теб обда, я и по праздникамъ могу оставаться дома.
— То-есть это на два, на три дня, а потомъ опять за старое? Не желаю.
— Да не упрямься-же, Груша, не упрямься. Видишь, онъ на все согласенъ… — уговаривала ее мать.
— Надуетъ. Какъ это онъ съ лавкой разстанется? А приказчики три рубля утянутъ?
— Грушенька! Если хочешь, то послзавтра даже въ театръ подемъ, — предложилъ мужъ.
— Мирись, — сказала мать. — Видишь, какой Николай Емельянычъ добрый.
— Какой онъ добрый! Онъ просто скандала боится.
— Такъ какъ-же, Груша? Мн пора домой хать.
Мать поднялась съ кресла.
— Вы и позжайте. Я васъ не задерживаю.
— Да не хотлось-бы мн узжать, пока вы не помиритесь. Вдь я ночь спать не буду.
— Не могу я съ нимъ помириться!
Мать, охая и ахая, расцловалась съ дочерью и зятемъ, и ухала домой.
Аграфена Семеновна, дабы не разговаривать съ мужемъ, легла на диван внизъ лицомъ. Онъ подслъ къ ней на диванъ. Она лягнула его ногой.
— Не можешь все еще уходиться? Закусила удила? Ну, подождемъ…
Потроховъ удалился въ кабинетъ, раскрылъ торговую книгу и сталъ щелкать на счетахъ.
Черезъ полчаса онъ пошелъ обратно въ спальню къ жен, но спальня оказалась запертой на замокъ.
— Груша! — крикнулъ онъ. — Отвори!
Отвта не послдовало.
Потроховъ стучался долго. Жена не отворила ему.
Потрохову пришлось спать въ кабинет.
III
Потроховъ всталъ, какъ и всегда, чтобы, напившись кофе, идти къ себ въ лавку. Въ столовой пыхтлъ самоваръ, стоялъ кофейникъ, но жена не выходила изъ спальни, и спальня была заперта.
Онъ постучался въ дверь и какъ можно боле ласковымъ голосомъ крикнулъ жен:
— Грушенька, съ добрымъ утромъ! Вставать, милочка, пора! Девятый часъ. Самоваръ на стол.
Въ отвтъ послышался голосъ жены:
— Я спать хочу! Съ самоваромъ можешь одинъ возиться.
Потроховъ подумалъ: «все еще того… дуется… И сонъ не подйствовалъ».
Выпивъ стаканъ кофе, онъ опять стукнулъ въ дверь и крикнулъ:
— Мн въ лавку уходить надо, но…
— Ну, и проваливай! — отвчала изъ-за двери жена.