Максимъ Кирилычъ подалъ Харлюзину и уряднику руку, а на Захара Иванова посмотрлъ искоса, помедлилъ немного и въ вид уступки какъ-то неохотно протянулъ только два пальца.

— Максимъ Кирилычъ! Вдь это братанъ мой… отрекомендовалъ въ свою очередь Харлюзина Иванъ Захаровъ. — Ко мн пріхалъ, у меня остановился. Ты на грудь-то ему посмотри… Эво сколько медалей!

— Кавалеръ. Меня перехвасталъ по кавалеріи… прищелкнулъ языкомъ урядникъ.

— А какія, братъ Максимъ Кирилычъ, у него цигарки! Двадцать копекъ штука. Ей-Богу… Сейчасъ умереть. Братецъ, Иванъ Тимофичъ, попотчуйте Максима Кирилыча цигаркой-то.

Харлюзинъ открылъ портсигаръ.

— Н… Не балуюсь… Спасибо. Табакъ не про насъ растетъ… отрицательно потрясъ головой Максимъ Кирилычъ.

— Да вдь изъ-за двугривеннаго можно и разршить. Ты подумай: цна-то какая!

— Богъ съ ней! Для меня табакъ все равно, что волку трава. Въ Питер торговлю производите?

— Въ Питер. Пятнадцать лтъ хозяйствую.

— Какимъ товаромъ?

— Желзо есть, строительный матеріалъ, домовые приборы, лсъ…

— Бывалъ и я въ Питер. Давно только. А что, у васъ Юлія Пастрана жива?

— Это женщина-то съ бородой? Давно померши.

— Ну, а какъ нынче у васъ Исаакіевскій соборъ? Все еще въ лсахъ?

— Посл разспросишь, Максимъ Кирилычъ, перебилъ его урядникъ. — А теперь ты вотъ что: что есть въ печи — все на столъ мечи для дорогого гостя. Да и прежде всего машину заведи.

— Что машина! Питерскій гость у себя въ Питер и не такую машину слыхалъ, а наша машина ему только одно умаленіе.

— Заведи, заведи. Пусть онъ и нашу деревенскую машину послушаетъ. Я вотъ самъ-то на кларнет балуюсь, въ полку выучили, такъ музыку страсть люблю. Пусть Иванъ Тимофичъ послушаютъ.

— Парамонъ! кричалъ хозяинъ. — Давай сюда водки трехъ сортовъ, да возьми у хозяйки коробку сардинокъ, балычка кусочекъ и селедку… Да живо!

Отдавъ приказъ, Максимъ Кирилычъ вынулъ изъ жилетнаго кармана ключъ и принялся заводить музыкальный ящикъ.

1893