Мия прошла. Но разве у кого-то были хоть какие-то сомнения?

Мы все думали, что она обрадуется, что это станет ярким пятном на горизонте ее мрачной жизни.

– Я уже поговорила с деканом, объяснила, что случилось, и они позволили тебе начать через год или даже два, если потребуется, – сказала бабушка, рассказывая Мие новости, в том числе о том, какую щедрую стипендию ей назначили. Это Джулиард предложил отсрочку, поскольку им было важно, чтобы Мия соответствовала их строгим стандартам, если решит пойти к ним учиться.

– Нет, – сказала Мия, сидя в центре нагоняющего тоску общего зала, тем убийственно ровным тоном, который появился у нее после этого несчастного случая. Никто не мог понять, с чем это было связано – с эмоциональным потрясением или все же у нее в мозгу произошли какие-то изменения и она теперь так разговаривает. И хотя соцработник не переставала нас подбадривать, а терапевт высоко оценивал скорость ее восстановления, мы все равно беспокоились. Эти вопросы мы обсуждали вполголоса в те вечера, когда мне не удавалось тайком остаться с ней на ночь.

– Не спеши, – ответила бабушка. – Через год-другой все будет выглядеть иначе. Может, и желание вернется.

Она думала, что Мия отказывается ехать в Джулиард. Но я все понял. Я хорошо понимал Мию. Она отказывалась от отсрочки.

Бабушка начала спорить. До сентября оставалось пять месяцев. Это слишком скоро. И в какой-то мере она была права, нога у Мии еще в полном гипсе, она только едва начала ходить. Из-за слабости в правой руке она даже банку не могла открыть, а зачастую ей не удавалось вспомнить названия простейших вещей, типа ножниц. Терапевт говорила, что всего этого следовало ожидать, и что, вероятнее всего, это пройдет… в свое время. Но пять месяцев? Это не так-то много.

В тот же вечер Мия попросила принести виолончель. Бабушка была недовольна: боялась, что такое своенравие может помешать восстановлению. Но я сразу же сорвался с места, бросился к машине, и после заката виолончель была уже у нее.

И с того момента она стала ее основной терапией: и для тела, и для души, и для разума. Врачи изумлялись, насколько сильна верхняя половина ее тела – старая преподавательница Мии, профессор Кристи, даже называла это «телом виолончелистки»: широкие плечи, мускулистые руки. И теперь за счет игры она вновь обрела силы, так что и слабость правой руки ушла, и нога начала восстанавливаться. Виолончель избавила ее и от головокружений. Мия играла с закрытыми глазами: по ее словам, необходимость твердо упираться в пол обеими ногами помогла ей побороть проблему с равновесием. В то же время по музыке стали видны ошибки, которые она пыталась скрыть в повседневной жизни. Например, если ей хотелось колы, но не удавалось вспомнить нужное слово, то Мия просила апельсинового сока. А тут она честно признавала, что помнит сюиту Баха, зато забыла простой, выученный в детстве этюд; хотя когда профессор Кристи, которая приходила поработать с ней раз в неделю, сыграла ей этот этюд, Мия потом сразу же смогла его повторить. Таким образом терапевты и неврологи поняли, как именно пострадал ее мозг, и внесли необходимые поправки в лечение.

Но самое главное – игра улучшала ее настроение. Она знала, чем заниматься каждый день. И говорила она уже не так монотонно, а как прежняя Мия, по крайней мере, когда речь заходила о музыке. График процедур в реабилитационном центре тоже изменили, чтобы она могла как можно больше репетировать.

– Мы в целом не знаем, каким образом музыка оказывает целительное воздействие на мозг, – сказал мне однажды один из ее неврологов, когда Мия играла в общем зале для остальных пациентов. – Но ведь так и есть. Ты только посмотри на нее.

Через четыре недели Мия выписалась из реабилитационного центра, на две недели раньше запланированного срока. К этому времени она уже могла ходить с тростью, открывать банки с арахисовым маслом и офигенно исполнять Бетховена.

Я все-таки запомнил кое-что из той статьи, «Двадцать моложе двадцати», которую прислала мне Лиз. Там не то чтобы намекалось, а прямо утверждалось, что «божественная» игра Мии связана с ее «трагедией». Помню, как это вывело меня из себя. Я почему-то счел это оскорбительным. Как будто ее талант можно списать лишь на какие-то сверхъестественные силы. Интересно, они что, воображают, будто погибшие родственники Мии входят в ее тело и играют ее пальцами свою музыку поднебесья?

Хотя, вообще-то, в случившемся действительно было что-то не от мира сего. Я это знаю, потому что я там присутствовал. Я стал свидетелем, как Мия превратилась из талантливой девочки в нечто уже совершенно иное. За эти пять месяцев произошло какое-то магическое и фантастическое преображение. Так что да, это даже связано с ее «трагедией», но Мия для этого немало пахала. Как и всегда.

Она уехала в Джулиард после Дня труда [8] . Я отвез ее в аэропорт. Мия поцеловала меня на прощанье. Сказала, что любит меня больше жизни. А потом ушла.

И уже не вернулась.

Когда концерт заканчивается и включается свет, я уже совсем без сил, и мне так плохо, как будто из меня выпустили всю кровь и заменили ее дегтем. Когда стихают аплодисменты, мои соседи поднимаются, обсуждая концерт, красоту Баха, мрачность Элгара [9] , риск – оправдавшийся – вставить в программу современное произведение Джона Кейджа [10] . Но вообще все вокруг поглощены Дворжаком, и я понимаю почему.