– Козлизм! Это просто козлизм! И что это такое – жилище киборгов? – Долговязый студент, чуть склонившись, обходил кругом большую легкую конструкцию, в которой предметы, составлявшие композицию, менялись от ракурса, с которого на них смотреть.

– Ты идиот, что ли, Кузякин? – не выдержал молчавший до сих пор Федосеев. – Мультиков насмотрелся? Какие киборги?! Это аллегория! – Он с недоумением посмотрел на кисточку, деревянная ручка которой только что хрустнула под его зубами, и отложил ее на подоконник.

Симпатичная студентка с выбритыми височками и пушистой розовой челкой засмеялась:

– Аллегория чего? Как это называется у тебя? «Композиция номер пять»?

– Почему? Ну, допустим… «Весеннее настроение… гм… одного студента»…

– А-а… ну тогда ясно… – улыбнулась девушка.

– Ну а вот это, в центре, что висит? – никак не успокаивался долговязый. – Ерунда какая-то, с веревочками?

Федосеев вздохнул и терпеливо ответил:

– Это пузырек с… – Федосеев разлохматил волосы и с сомнением посмотрел на заранее смеющуюся Киру. – Ну в общем… с генетическим материалом…

Студенты захохотали, а долговязый Кузякин договорил за него:

– Со спермой!

Кира, нахмурившись, покачала головой.

– Нет! – запротестовал Федосеев. – Зачем так тупо все объяснять! Это… Ну как бы первоисточник жизни, понимаете! И пузырек мифический! Кира Анатольна! – объяснял Федосеев под общий смех. – Это в переносном смысле! И вовсе не обязательно медицинскими терминами все называть! Если все упрощать, то поэзии никакой вообще не будет! Оттуда идут линии жизни, видите? Во все стороны…

– В этом есть поэзия, да, Федосеев, ты уверен?

– Есть! – вскинул голову Федосеев. – Вообще когда начинаешь объяснять, что ты задумывал, то получается хрень.

– Значит, хрень задумывал, – вздохнула Кира.

– А почему пузырек-то, а не ведро, к примеру? – все не успокаивалась студентка с розовой челкой.

– Так это за один раз, а не за всю жизнь… Ну так как-то…

Федосеев махнул рукой, потому что в хохоте уже ничего нельзя было разобрать. Кира только пожимала плечами, тем не менее внимательно рассматривая конструкцию.

– Что, больше не о чем говорить? Или у вас тема продолжения жизни сейчас самая актуальная? Так можно было опоэтизировать как-то, что ж так в лоб-то, а, Федосеев? Это ты отдельно телеграмму шли зрителям, которые на твою выставку придут, чтобы понятно было! А надо, чтобы искусство в душу проникало. Без лишних слов и объяснений. При чем тут… генетический материал…

– Телеграмм больше в Европе нет! – живо заметил Кузякин.

– Давайте вообще во всем на Европу равняться. И так вы… С потерянным национальным самосознанием…

– Я расстроил вас, Кира Анатольна? – огорченно спросил Федосеев.

– Нет, обрадовал, наверное! Расстроил, Федосеев, расстроил! Примитивностью мысли и черствостью души расстроил! Не для того тебя добирали, как гения, чтобы ты нам медицинскую энциклопедию иллюстрировал, понимаешь?

– Так и я говорю, – попытался защищаться юноша. – Как трактовать… Если без медицинских терминов, то это любовь, а если…

Кира махнула на него рукой:

– Молчи лучше! Неудачно, и точка. В следующий раз найди другой язык, для того чтобы рассказать о движениях своей души. Хорошо?

– Хорошо.

– Договорились? – Кира посмотрела на всех. – Слюну, пот и прочие физиологические подробности организма в этом семестре не беремся больше воспевать, ага?

– Ага… – ответила за всех студентка с розовой челкой. – Это вы Федосееву скажите, у него фонтан незакрывающийся.

– А с чего это Федосеев – гений? – вступил Кузякин. – У него просто энергии много, руки неспокойные, все время нужно ими шевелить, что-то делать, все равно что…

– Остынь, Кузякин! – отмахнулась и от него Кира. – У тебя пафос один – как бы Федосеева не объявили талантливее, чем тебя, на это все творческие силы уходят.

Она не сразу услышала телефонный звонок.

– Кира Анатольна, нас атакуют! – Федосеев протянул трубку радиотелефона, вопросительно глядя на нее, потому что иногда она отключала телефон на время семинаров со студентами.

Сейчас она кивнула и взяла трубку.

– Цыц! – строго посмотрела Кира на хохочущих студентов и энергично ответила звонившему: – Да! Да, слушаю вас… Секунду, извините, ничего не слышу. – Она велела студентам: – Не орите так! – и пошла в дальний угол большой студии, негромко и укоризненно заметив Федосееву, на ходу: – Пузырек… мифический… Ты долго думал-то, художник?