Заодно она попыталась взглянуть на Саннисайд-Гарденз и на Сорок седьмую улицу глазами Портера. Сонные многоэтажки, ухоженные кустарники и вымощенные плитами тротуары: родной район Мирьям вдруг предстал неким миражом спокойствия, скучной иммигрантской фантазией на тему американского прибежища. Мирьям неожиданно сделалось тошно, и она ускорила шаг. Кроме них, больше никто не вышел из поезда на станции “Блисс-стрит”, и теперь, когда они шагали по тротуарам, им тоже не попалось ни души. Казалось, она и не выходила из спальни, а вся дорога ей просто пригрезилась. Она на цыпочках прошла сквозь Сады, открыла дверь кухни – самую дальнюю дверь от Розиной комнаты – и затащила Портера внутрь. Тот все болтал что-то о реактивной скорости надземки, и Мирьям пришлось цыкнуть на него, чтобы он помолчал, пока она не закроет свою дверь как следует. Она заткнула полотенцем щель между дверью и косяком, будто собиралась тайком покурить.

И с этой минуты ночная греза (или утренняя? Еще на улице Мирьям взглянула на часы Портера – и оказалось, что уже начало четвертого) принялась быстро вырождаться в жалкую комедию, прежде чем окончательно перерасти в кошмар. Оба продолжали стоять – какая-то робость мешала им забраться сразу в кровать. Портер, что-то бормоча, возился с очередными застежками и пуговицами на одежде Мирьям, и ей пришлось прийти ему на помощь, так что вскоре она оказалась совершенно голой, а он по-прежнему оставался полностью одетым. Она с досадой потащила его к кровати и залезла под одеяло, как в шатер.

– Ты хоть ботинки сними, – прошептала она.

– А у тебя есть… м-м… пессарий?

– Пессарий? – Она чуть не прыснула, услышав это нелепое словечко – настолько оно отдавало Средним Западом, а может быть, даже викторианством. – В смысле, колпачок? – Так, значит, он не раздевается из страха, что она может забеременеть? Что же – соврать ему? Да.

– Да.

– Точно?

– Все в порядке, Портер.

Мирьям вдруг вспомнился Рай Гоган и его репутация: ну, и где же этот самец-хищник, когда он позарез нужен? Или нужно плавать среди акул, чтобы попасться им на зуб? Возьми же меня, хотела она сказать Портеру – и все-таки не говорила этого, потому что верила, что в темноте даже мужчины в черепаховых очках обязаны превращаться в диких зверей. Может быть, не даже, а особенно мужчины в черепаховых очках, – если верить карикатурам, которые Мирьям рассматривала в номерах “Плейбоя”, принадлежавших старшему брату Лорны Химмельфарб, когда приходила слушать Элвиса в подвальный этаж к Химмельфарбам. Что-то же должно ею овладеть – помимо самого желания, чтобы ею овладели. Она подтащила Портера к постели, так что он оказался на коленях, будто в молитвенной позе перед ее шатром. Притянула его за ремень. Расстегнула ширинку и произвела розыски внутри. О боже, да он – такой приятно длинный, совсем как палец, поймавшийся в китайскую ловушку-капкан, какой стали для него слишком тесные трусы, – он даже не был обрезан! А еще он выстрелил липкой жижей ей в ладонь, как только она обхватила головку и нащупала эластичный кожаный капюшончик. Потом вздохнул и стал осыпать мелкими жадными поцелуями ее губы, подбородок и нос, как будто одновременно благодарил ее и фальсифицировал собственную победу. Смотри, ты – моя, значит, я тобой овладел! Хотя на самом деле это она им овладела – да и то нечаянно. Та же история, что с бесконечными словесными завоеваниями: Мирьям вечно сражала мужчин раньше, чем сама задавалась такой целью.

Они целовались и обнимались так же страстно, как и в кабинке бара “Сидар”, их тела продолжали играть роли, отведенные им в этой еще не завершенной истории. Мирьям продолжала сжимать его достоинство, постепенно делавшееся все мягче, и наконец ее неудобно выкрученное запястье стало единственным твердым предметом внутри его трусов. Пожалуй, Мирьям испытала куда больший натиск чувств на мосту или на Вашингтон-скуэр, получила большее удовольствие, когда Портер прикасался локтем к ее груди или прижимался коленом к ее паху, чем получала сейчас, копошась у него в штанах, трогая обмякший липкий член. А потом в комнату вломилась Роза – как исполинша, как кэрролловская гневная Черная Королева, в стеганом халате поверх газовой ночной рубашки, с таким упреком, написанным на лице, что внезапно сюжет истории переменился. Он уже не имел никакого отношения к их телам, к наготе и желанию Мирьям и к тем действиям, которые Портер, быть может, собирался совершить, а может быть, и не собирался. Все, что осталось от этой истории, – это запоздалая мысль о том, как же крупно повезло Мирьям, что, раздев Портера, она не успела зайти дальше. Хотя Мирьям понимала, что Роза ничего не видела, в голове у нее успела промелькнуть шальная, нелепая мысль: да ведь Авраам Линкольн наверняка тоже был необрезанный – не может же Роза против этого возражать, правда?

– Мне что – вызвать полицию?

– Не надо, мама.

– Что значит “не надо, мама”? – Роза никогда не упускала случая встрять в интеллектуальный бой, в словесную перестрелку: зачем отказывать себе в очередной победе?

– Пожалуйста, не делай из мухи слона, Роза.

В комнату ворвался свет из гостиной и прихожей: позади себя Роза оставила зажженными все лампы. Похоже, Роза давно уже не спала, а ходила взад-вперед и подслушивала. В таком случае она очень ловко выбрала самый неподходящий момент, чтобы вломиться и устроить скандал. А впрочем, тут и выбирать-то, пожалуй, не из чего особенно было.

– Не учи меня про слона и муху. Не учи меня! Если я и не стану вызывать полицию, так это не из жалости к вам, а скорее из опасения, что арестуют меня – за материнскую халатность!

Розино заявление – смелое, громкое, театрально-напыщенное – заглушило собой какие-то слабые, хрипловатые, запинающиеся звуки: наверное, это Портер, водружая на место очки и задергивая молнию на помятых штанах, пытался извиниться или представиться, а может быть, и то и другое одновременно. Тут Роза переменила тон, переключившись на язвительную манеру Барбары Стэнвик:

– Кстати, голубчик, имей в виду: это изнасилование. Если только ты сам еще не школьник.

– Никто тут никого не насиловал! – Разочарование Мирьям вылилось в презрение, которым она обдала и Розу, и Портера разом. – И никакая я не школьница – еще чего!

– А по годам – еще школьница! Если ты перепрыгнула через класс, значит, возомнила себя женщиной, да? Ну ладно, молодого человека могла обмануть твоя грудь, это я еще могу понять, но как ты сама-то себя могла обмануть? А может, вы готовы стать родителями? Только знайте: не такое это большое удовольствие, как можно подумать. Иметь детей – не то же самое, что их делать!

– Да никто тут не делает детей!

Мирьям опять вспомнила слово “пессарий”. Пока Портер не ушел, тут разыгрывается лишь комическая увертюра к кризису, сам взрыв еще только готовится. И дело не в том, что Портер неспособен защитить Мирьям от Розы, – или не только в этом. Дело в том, что Роза сама себя сдерживает, и Мирьям не поймет, от чего защищаться, какой грозы ждать, пока Портера не спровадят.

Пока же Роза выступала перед какой-то невидимой и далекой чередой зрителей, которых олицетворял сейчас в ее воображении Портер: это были гои, мужчины, нью-йоркские интеллектуалы, в основном незнакомцы. И пока Портер стоял перед ней, подняв руку, словно он в самом деле думал, будто в какой-то момент от него тоже ждут реплики, Роза ораторствовала, репетируя различные обвинительные позы. Мирьям же понимала, что монолог Розы, несмотря на его видимую мощь, был всего лишь заполнением пустоты, отвлекающим маневром.