Когда пришел Серджиус и застал его спящим перед телевизором, Цицерон с храпом проснулся и поднялся к себе наверх. Может, зря он сегодня смотрел на “Метс” – может, именно это вызвало призрак Розы? А впрочем, причин и без того хватало – зачем еще и на “Метс” вину валить? Проснулся он обвитый перекрученной простыней, весь в поту, несмотря на работавший кондиционер. Он придавил и отлежал обе руки, они онемели от оттока крови и казались посторонними предметами, по ошибке попавшими в постель. Цицерону пришлось перекатиться на бок, чтобы высвободить руки. Потом он долго хлопал в ладоши, прежде чем размять запястья и предплечья. Не было еще шести утра, сентябрьский свет только начинал высвечивать росу на лужайке, спускавшейся к морю. Как бы довершая идиллическую картину, к окну подошла лань с олененком – тихими, бесшумными шагами, которых наверняка было бы не услышать, даже если бы кондиционер не гудел.

Цицерон оделся и поспешно вышел из дома, даже не удосужившись узнать, не проснулся ли уже Серджиус Гоган в гостевой спальне. Зато он оставил ему на кухне записку с приглашением посетить его девятичасовой семинар (если проснется к тому времени) и объяснениями, как найти нужную аудиторию. Пока Цицерон ехал к Друри-холлу, на дорогах кампуса ему встретилось еще несколько оленей: похоже, из леса их выгнал утренний холод. Все они были тоненькие, как ломтики поджаренного хлеба. Что это: чудеса и знаменья – или приметы глобального потепления? Так или иначе, Цицерон ни одного из них не сбил. Приехав раньше всех, даже раньше факультетской секретарши, сам сварил кофе, а потом удалился к себе в кабинет. Там он подкрепил свою профессиональную состоятельность кофеином и очередной пятидесятистраничной порцией Музиля, решив больше не думать о ночных гостях – и не важно, о живых или о мертвых. Он проглядел тексты, подготовленные для сегодняшнего занятия, отобрал отрывок из эссе “Об отвращении”. Сунулся в семинарский блог – и с досадой увидел, что там пусто.

И вот теперь, выпалив слово “мать”, Цицерон понял, что ему вначале необходимо самому что-то сказать, хотя он и сам пока не знал, что именно. Необходимо – для Розы, явившейся тревожить его посреди ночи. Это она нуждалась в опровержении. Но Цицерону нужно вести себя осмотрительно. Серджиус Гоган лишь казался безобидным. Объявившись здесь, в Камбоу, этот отнюдь не ветреный блудный сын вдруг задребезжал закупоренной коробкой с лютой скукой – той самой коробкой, внутри которой кругами ходил Цицерон. Однако сейчас в комнате, помимо Серджиуса, Цицерона и призрака Розы в Цицероновой голове, присутствовали и другие – его студенты, его подопечные. Он же им вместо отца, и все такое прочее. Задача Цицерона заключалась в том, чтобы сыграть роль нейтронной бомбы: сразить их – но так, чтобы они устояли.

– У Дорис Лессинг в “Городе с четырьмя воротами” – жаль, я не прихватил эту книжку с собой… В общем, там есть персонаж – это не сама Дорис Лессинг, ну, а может, это она и есть, не важно: она, как и автор, бывшая коммунистка. И она говорит, в чем главная проблема всех утопических идеологий: они восстают против тирании буржуазной семьи, а это абсолютно безнадежное дело. Эта тирания всесильна. Глубинная судьба каждого человека такова: любая реальность начинается для него с матери и отца, а потом ему приходится прокладывать путь в более широкий мир – а может быть, даже просто узнавать, что же еще в этом мире существует, кроме его родителей. Такая борьба конечно же у всех протекает по-разному, это зависит от множества социальных детерминант, от генетических факторов, от случайностей и так далее, но в целом этот сценарий универсальный.

– Сильно отдает фрейдизмом.

Эту реплику подал Льюис Старлинг, один из студентов Багинстока, специализирующихся на СМИ, неоперившийся постгуманист. Цицерон уже выступал научным руководителем курсовой работы этого паренька, неуклюже пестревшей профессиональным жаргоном: поисковые машины, тесты Тьюринга, зомбирование, пагубное влияние. Сейчас Старлинг произнес слово “фрейдизм” с откровенным презрением, намекая на то, что наставник скатывается в своих критических рассуждениях на банальности. При желании Цицерон мог бы пойти окольными путями, через Хайдеггера или Грамши, и хорошенько его проучить. Но сейчас ему не хотелось ни сводить личные счеты, ни тратить время попусту. Поэтому он лишь сказал:

– Безусловно, Фрейд был крайне заинтересованным лицом во всем, что касалось предков. Да и какой теоретик из тех, кто изучает “аффект”, назовем это так, – остался бы в стороне? Не забывайте о теле. Любой мыслитель, если бы всерьез взялся за толкование, пришел бы к точно таким же выводам: мы стремимся разделаться с теми, кто нас сделал. Что-то в таком роде: “Мама с папой: критическая установка”. Вопрос в другом: остановимся ли мы на этом?

– Что-то я не понимаю, о чем мы вообще будем говорить.

Это изрек мистер “Скажите мне, что нужно делать, чтобы получить высший балл на этом семинаре” – так Цицерон окрестил юного педанта, не потрудившись запомнить его настоящие имя и фамилию. Но сейчас как раз характерная просьба этого паренька об упрощении задачи пришлась очень кстати: Цицерон и сам пока не был доволен тем, как ее сформулировал. Ему нужно было пресечь всякие увертки и с их стороны, и со своей собственной.

– Послушайте, мальчики и девочки, юные взрослые, мы тут будем говорить ровно о том же, о чем уже давно говорим, и разговор этот никогда не завершится. А именно – мы пытаемся вызволить свой ум из плена повсеместных заблуждений, более известных под названием повседневной жизни. Отложите в сторону ручки, перестаньте конспектировать мои слова. Давайте-ка поговорим о ваших матерях, засранцы.

Вот так. Обычно Цицерон позволял себе грубые словечки – хотя бы одно. Послышались смешки – значит, такая вольность ему прощалась. Но теперь он в два счета наверстает упущенное.

– Давайте вспомним термин Кристофера Болласа “непродуманное известное” – так он обозначил те явления, которые мы отказываемся четко формулировать именно потому, что они находятся чрезмерно близко и сопровождают нас постоянно. Расскажите сейчас о чем-то таком, что вам известно о своей матери, но о чем вы еще никогда не говорили вслух. Вовсе не обязательно что-то шокирующее. Мистер Старлинг, не желаете ли первым взять слово?