– Дом, например, подожгут. В деревне это называется – «красного петуха пустить».

– Рада, что ты хочешь от меня?

– Скажи ей, чтобы она ушла. Она как-то жила с ними все эти годы. Я вообще не уверена, что она правду говорит.

– На ее руках были веревки.

– Я хочу, чтобы она ушла. Максим, я не шучу. Либо пусть убирается, либо я заберу детей, и мы переедем в город.

Последний раз, думала Марфа. Это будет самый последний раз. Дальше – свобода. От этого леденеющего к ночи леса, от тягости чужого безумия, от любопытных соседских глаз. «Куда это, Степановна, дочка ваша опять ночью шла?» – спрашивали мать Марфы, но та лишь слабо плечами пожимала.

Ночной лес давно стал ей привычным. Сначала не по себе было – звуки какие-то, шорохи; бывает, сова низко над головой пролетит, расправив крапчатые крылья. Иногда кажется, кто-то идет за тобой, останавливаешься, слышишь приближающиеся шаги и даже, кажется, дыхание чувствуешь шеей – чужое, прохладное, илом пахнущее. И сердце вниз ухнет коршуном, обернешься на пятках – никого сзади. Померещилось. Темнеет в лесу быстро – как будто бы в стакан черное молоко льют. Идешь через поле – ноги туман обнимает, как прозрачное платье. А потом словно границу переходишь, за которой совсем другой мир.

Бояться она быстро перестала. Почувствовала себя своей. Тем более, вглубь никогда не ходила. С детства мать ей говорила – не углубляйся в тот лес, а лучше вообще не ступай туда. Даже грибники не ходят, даже охотники. О болоте лесном легенды слагают – на многие километры оно растянулось, силки расставило. Топь такая, что одну ногу поставишь, и, считай, совсем пропал – вонючая слизь проглотит тебя за несколько минут, и косточек не найдут потом.

Но в ту ночь все как-то по-другому было. Может быть, потому что Марфа была одна. Аксинья лишь показала ей нужную тропку – иди, говорит, никуда не сворачивай и ничего не бойся. Около часа иди, тогда и увидишь перекресток.

Долго Марфа шла. Часов при ней не было – Аксинья запретила.

– Все, что тебе на перекрестке понадобится – единственная спичка, лист бумаги, ножик, карандаш и несколько щепоток соли, – сказала она. – Все остальное – лишнее. А все то, что лишнее – оно мешает.

– А если не получится выжечь огонь из спички одной. Мало ли, под дождь попаду, уроню, сломаю…

– Если не получится, значит, развернешься, уйдешь и забудешь и обо мне, и о болоте, и обо всем, о чем сама забыть хочешь.

Тропинка сначала была довольно широкой, а потом почти иссякла; иногда Марфе даже начинало казаться, что она сбилась с пути, ушла в бездорожье. А если так, то это смерть с отсрочкой. Никто в лес этот не ходит – и даже если знать будут, что человек здесь пропал, поиски не начнут. Слава о гиблом болоте по всем окрестным деревням разнеслась.

И ведь чувствовалось, что в лес этот не ступает ничья нога. Совсем он был не похож на места, где Марфа грибы и чернику собирала. Необжитое место, тревожное, тихое. Хилая тропа да бурелом вокруг.

Много раз ей хотелось повернуть обратно, нервы сдавали. Много раз она успела пожалеть, что послушалась Аксинью и не взяла фонаря с собою. Тьма была такая густая, как чернила. Ветки по лицу хлестали, она едва успевала уворачиваться. Да и неуютно пробираться вперед, когда пространство словно давит со всех сторон, где все вокруг такое чужое, мраком сокрытое.

– Да все это брехня, – усмехнулась Аксинья, когда Марфа у нее про фонарь спросила. – Еще страшнее, когда свет при тебе. Потому что он освещает крошечный участок, а все остальное кажется еще более темным. А если света нет, глаза быстро к темени привыкают, начинаешь чуять тропу, как кошка.

Наконец Марфа вышла на небольшую поляну, залитую скудным светом наполовину занавешенной облаками луны. Там и вторую тропинку разглядела, пересекающую ее путь. Вот он, стало быть, тот самый заветный перекресток. К этому моменту она настолько выбилась из сил, что и страх отступил.

Марфа присела на прохладную влажную траву в задумчивости. Глупо как-то все. Как будто бы игра, только вот она не дитя давным-давно. Аксинья толком и не научила, что надо делать – торопливо объяснила, сразу предупредив, что два раза ничего повторять не будет.

– Сделаешь, как я скажу, а дальше сама разберешься. Если примет Он тебя, сама поймешь, что делать надо. А уж коли не примет, просто вернешься домой и все.

– Хочешь сказать, он как живой предстанет мне?

– Ну это вряд ли, – Аксинья смерила ее таким взглядом, как будто на жабу смотрела. – Одно могу сказать – когда твой листок гореть будет, глаза не закрывай. Обрати внимание на цвет пламени. Если оно будет рыжим, как обычно, значит, не пришел Он к тебе. Если же позеленеет, значит, рядом Он. Говори с ним, проси Его. Даже если Он не будет отвечать, все равно говори – знай, что Он стоит за твоей спиной и все слышит.