Эр Чадак, сгорбленный, с поникшей головой, медленно едет среди холмов. С ним уцелевшая стража, человек тридцать, не больше. Иногда обернется Эр Чадак — позади всего, раскрыв беззубый рот, о чем-то думает в седле жена кама Кара Кыната.

— О господи, женщина!.. — шепчет Эр Чадак.

Торопиться некуда, впереди золоченая коновязь...

Над Алтаем луна, хоть узкая, как краешек уха, но чистая. Небо ясное, без дымного марева, гладкое, льдистое.

Перевод с алтайского В.Синицына

— Ой, не напрашивайся, парень! Отстань! Погляди, что ты против меня? Мяч детский, мяч, парень...

— Заткнись! А это видел? Двину — к утру не очухаешься! Сиди, знай. Сиди!

— Ой, люди, смотрите! Что они сцепились! И впрямь подерутся!

— Эй, вы же на свадьбе! На людях! Не стыдно вам!

— Детки, успокойтесь. Перестаньте, пожалуйста.

— Хэ, не подерутся! Языки только чешут, как бабы! Вышли бы на улицу, там ясно станет, чей кулак тяжелей. Э-эх!

— Выйдем?! Посмотрим, кто кого?

— Посмотрим!

— Давай! Выходи!

— А еще другом считался...

Бежит Шалда по деревне, бухает кирзовыми сапожищами, через прясла перемахивает. Хрипло дышит Шалда, глаза налились кровью. Солнце давно село, в деревне — ни огонька. Из лощин холодный туман ползет. И у Шалды в глазах — ночь.

— Куда же он подевался? Все равно найду! Стой! Это что? Ага! Дом Солодея... Где же избушка этого Корго? Где-то тут. Недалеко, значит, — бормочет Шалда. — Ах, собака... Я тебе двину... Ишь ты... Нет, ты Шалду лучше не тронь! Не дразни!..

Летит Шалда по деревне. Как олень загнанный, дышит, на жерди сослепу натыкается.

— Давно у меня руки чешутся. Давно... Ну, теперь все, хватит! Так дам, так... света белого не увидишь! Все ему с рук сходит! Весной кто пахал? Кто? Два дня один ишачил, он — отгуливал... Техуход — тоже Шалда! Ждет, когда я начну, сам рук не приложит... Нет уж! Довел он меня! Хватит! Стоп! Вот их изба! Э-эх, хоть бы прясло ладом поставил. Всего три жерди... Тьфу! Тракторист называется... И в поленнице — два полена! Эй, Корго! Что прячешься? Выхо-оди!

Кинулся к избушке Шалда. Дверь-то — тьфу! — из посеревших ветхих дощечек, щели в палец. Как только люди живут! На месте ручки — ремешок прибит. Шалда рванул за ремешок, в три погибели согнулся, в избушку полез. Встал во весь рост, по сторонам — зырк, зырк.

— Корго!

В низкой комнатке — никого. Пусто. В углу деревянная кровать скрипнула. Шалда кулаки сжал.

— Что? Кто это Корго спрашивает?

— Я! Где Корго?..

— Нет его. Не пришел еще. Да кто это там?

Старенькая худая женщина поднялась на локте, головой водит, вглядывается.

— Э-э, да это ты, Шалда? Зачем тебе Корго среди ночи понадобился?

— Нужен! Где — спрашиваю?

— Откуда мне знать, где он? Да и где ему, холостяку, быть, как не на игрищах? Свадьба в деревне, вот и гуляет. А ты что, не пошел, Шалда?

Старушка, охая, спустила ноги, поднялась с кровати. Баранью шубейку с торчащими клоками, которой накрывалась, на плечи накинула. Шалда дрожит весь, кулаки дергаются. Уставился в спину, видит: две жиденькие седые косички поверх тулупа торчат. Смотрит и не может сообразить, о чем дальше хотел спросить.

— Ох-хо-хо, — зевает мать Корго. — Скажи, Шалда, как здоровье матери?

— Здорова!

— Чаю хочешь, Шалда? Садись, выпей, сынок!

— Нет. Корго где, говорю?

— Да зачем он тебе?

— Нужен, — скрипнул зубами Шалда. — Вот так нужен!

Мать Корго вгляделась в него, покачала головой. Пошла к шкапчику с посудой, достала две пиалы, на колченогий столик поставила.

— Сядь, Шалда. Давно ты у нас не был. Очень давно. Я уж забыла, когда ты заходил. А от чашки чая не отказываются. Нехорошо. Не по обычаю это.

Мать Корго плеснула из казанка, протянула ему пиалу. Шалда взял. Присел к столику. Пиала трясется в руках, на пальцы кипяток брызжет, но Шалда ничего не чувствует. Перед ним — печурка жестяная на кривых низких ножках. Сквозь дырочки уголек тлеет, багровым светом золотится, словно степной яркий цветок. У Шалды коленки вздрагивают, подмывает печурку ногой пнуть.

— Ребятки-то твои как, Шалда?

— Здоровы!..

— Дай бог... Что у человека дороже детей? Я слышала, у тебя два сынка растут? Или девочки, Шалда?