Грр-дах!!!

Необычайно толстая и ветвистая молния на долгое мгновение соединила близкие тучи и раскисшую землю, полыхнув так близко, что телохранители невольно присели, зажмурив глаза, – а их подопечный свирепо оскалился, ощутив дуновение близкой смерти. А затем вдруг удивительно четко вспомнил. Как он плыл в потоке черного света и смотрел на пролетающие мимо него разноцветные искры новых жизней. Или миров, укутанных в серебристо-синюю вуаль нереальности?.. Как давно это было – и как недавно!

«Когда-нибудь я туда вернусь…»

Грр!..

Медленно открыв глаза, Александр без какого-либо удивления констатировал, что гроза ушла. Нет, со стороны моря еще доносилось недовольное бурчание грома и падали последние капли поредевшего дождя – но в разрывах туч уже проглянуло яркое солнце, под лучами которого прежде унылое поле расцвело множеством разных оттенков зеленого и золотистого цвета. А еще… Похоже, влага с небес смыла не только все наносное, обнажив истинное нутро. Она еще забрала с собой и все накопившиеся страхи, переживания и сомнения. Как же легко стало вдруг мыслить и дышать!..

– Когда-нибудь я уйду, да. Но уйду победителем!..

Три дня спустя офицерское собрание лейб-гвардии Преображенского полка.

– Merde! [84]

Увидев, что он привлек несколько вопросительных и вполне понимающих взглядов, взбешенный штабс-капитан Навроцкий оставил в покое смятый газетный лист, за малым не выдранный из свежей «Пти Паризьен».

– Вижу, вы тоже приобщились французской прессы, Сергей Сергеевич?

– Приобщился, ваше императорское высочество.

Увидев, как по лицу подчиненного гуляют желваки, командир первого батальона старейшего из гвардейских полков Российской империи сочувственно кивнул – статейка и в самом деле была… не комильфо, да. Ведь если верить ее автору, то служебные будни офицеров-«преображенцев» чуть ли не целиком состояли из веселых кутежей, флирта, разнообразных азартных игр и участия во всевозможных балах и приемах. Более того, этот гнусный писака на полном серьезе осмелился утверждать, что иные офицеры полка весьма своеобразно толкуют понимание суровой мужской дружбы – перечислив затем несколько довольно известных фамилий. Наглец чуть ли не в открытую назвал цвет лейб-гвардии содомитами!!!

– С-союзнички!..

Пригубив из узкогорлого бокала превосходного редерера (а иного в собрании и не водилось), штабс-капитан окончательно успокоился. Впрочем, ради справедливости – он вышел из себя совсем не из-за гнусных пасквилей французского журналиста – просто в последнее время ему было довольно-таки нелегко. Нелепая ссора с известным промышленником и меценатом породила в обществе целый вал совершенно противоречивых слухов – в большинстве своем отнюдь не лестных именно для Навроцкого и Вендриха. «Пир во время голодной чумы» и «отсутствие малейшего сострадания к умирающим сиротам» – самое малое, чего они удостаивались.

Нет, хамское и совершенно непозволительное поведение князя Агренева тоже нашло свое отражение в довольно-таки хлестком прозвище «торговец смертью», вот только прозвище это звучало крайне редко. Особенно после того, как чуть ли не вся империя узнала об этих его палаточных лагерях-приютах для крестьянских детей и участии в их организации и работе сразу дюжины старых и очень уважаемых аристократических фамилий. Голицыны, Оболенские, Юсуповы, Игнатьевы, Нарышкины… Кто бы мог подумать, что у Агренева такие связи?!..

– Пожалуй, тут я с вами соглашусь, Сергей Сергеевич.

Слегка рассеянно выразив подчиненному свою поддержку, цесаревич Российской империи вернулся к своим невеселым размышлениям. Его августейший родитель уже после второй статейки этого низменного писаки Луи Дюпрена… или все же третьей? Впрочем, какая разница – едва ознакомившись с ними, император тут же указал сыну навести порядок в своем батальоне. Мало того, он сделал это в таких выражениях, что переспрашивать и уточнять августейший комбат попросту не рискнул. Честно говоря, свежеиспеченного полковника (и четырех месяцев не прошло, как всем собранием отмечали его новые чин и должность) больше всего тяготили не сами репрессалии – а тот факт, что их пришлось проводить именно ему. Как же он не любил такие вот моменты! Слава богу, матушка и Георгий оказали ему сочувствие и тактичную поддержку…

– Н-да.

В отличие от Мишкина, устроившего нежданный скандал прямо во время воскресного обеда. По завершении которого Николай как раз собирался в очередной раз поговорить с родителями о серьезности своих чувств к обожаемой Аликс – но после того, как младший брат открыто спросил, насколько правдивы слухи и статейки в иностранной прессе касательно Преображенского полка… К счастью, отец вовремя погасил нарождающийся конфликт – но при этом явственно был на стороне Михаила, держащегося на диво серьезно и даже требовательно. Какие уж тут разговоры о делах сердечных, после столь некрасивой сцены? Поэтому вместо того чтобы попытаться как-то переломить нежелание родителей видеть в Аликс будущую невестку, ему пришлось выслушивать наставления батюшки в скучных державных делах. А потом еще и обсудить будущее заседание Государственного совета, на коем он должен был председательствовать как цесаревич. Господи, ну зачем ему все это?!