— Дир! Ну хоть ты помоги остановить Аскольда от его опрометчивой затеи! — взмолился Бастарн, метнувшись к рыжеволосому волоху, стоявшему поодаль и хмуро вслушивающемуся в их спор.

— Для нас, Бастарн, зов орлана всегда был самой сильной приманкой, — грустно проговорил Дир и сокрушенно покачал головой, уклоняясь от просящего взора жреца.

— Ты не слышишь ничего дурного в зове скопы [27] , Дир?

— Я слышу так же, как и ты, ее настойчивый зов, Аскольд!

— «…Скопа с веточкой летела, гнездо вить уж собралась, на ветку дуба вдруг уселась, Днепра стремниной увлеклась…» — глядя в землю перед собой ничего не видящим взором, рассеянно и мрачно низким голосом пропел Аскольд. — Дир, ты готов? — тихо спросил он.

— Да! — отозвался тот.

— Бастарн, ты думаешь, род Соколов-сапсанов [28] начинает расправлять крылья? — не глядя на жреца, снова глухим голосом спросил Аскольд.

— Боги! Призываю вас в свидетели! Аскольд, опомнись! Неужели тебе не передаются скорбный стон моей души и терзающая боль сердца моего?!

— Я верю, Бастарн, но зов соколов сильнее меня! Ты же знаешь, однажды я уже пошел на этот зов и остался живым! Даже от жреческих испытаний спас меня Рюрик, а Олаф тогда был вихрастым мальчишкой, сыном вождя Верцина, которого так высоко чтили все рароги-русичи, потому что он никогда никому не лгал! Я не верю, Бастарн, что Олаф способен на коварство, тем более что мы с ним нигде и никогда своими клювами еще не сталкивались. Я думаю, ему хватает Новгорода и Пскова с их северо-западным клином словенской земли, а мне хватает моего южного клина словенской земли. Нам не о чем спорить с сыном Верцина!

Для дороги на пристань он выбрал Воловий спуск. Широкий, утоптанный копытами мощных волов, на которых поляне пахали земли Киевского ополья, он пролегал в овражьей ложбине и манил к себе путников любого ранга своей прохладой и долом, вплотную подступающим к Днепру, где и совершали волы водопой. Да, спуск был чаще всего загаженным, но тех, кто стремился быстро достичь пристани, сие не пугало, ибо это был самый короткий путь к Днепру.

Аскольд шел первым. Он шел торопливым шагом, который подгонялся крутизной спуска и тайным желанием скорее увидеть того, кто уже избыт в памяти, но кто не должен ни в коем случае уязвить его, киевского князя Аскольда! Да где-то подспудно было еще одно желание: ежели и суждено чему-то страшному сбыться, пусть это произойдет поскорее! «Я готов к этому!. Пусть! Экийя не кладет мне больше голову на плечо… Плечо мужа-христианина ей кажется ненадежным, а переметнуться снова в стан язычников… Нет, этим болел Рюрик! А повторять его хворь негоже. Болезнь духа опасна для тела… Скоро ль Днепр?» — хмуро терзался Аскольд и не мог найти в себе сил, чтоб заговорить с Диром, или с Гленом, или с богатырем Мути…

Они вошли в Воловий Дол стремительной походкой и круто повернули влево, к пристани. Стражники, охранявшие подход к Воловьему спуску, всегда с особой медлительностью прохаживались вдоль его подножия, ибо вид на спуск был одним из прекраснейших.

Пышная зелень дубов, каштанов, ясеней, вишен и кленов покрывала киевские горы и овраги и вызывала восхищение в душе каждого, кто обращал свой взор на эту красоту. Казалось, само небо расписало здесь землю в разнообразные оттенки зелени и ту буйную пестроту красок начального увядания природы, которая бывает только во времена серпеня и вресеня месяцев.

— И впрямь, ну кто не захочет владеть такою прекрасною землею! — пророчески воскликнул Аскольд, и вдруг, как молния, промелькнула догадка: «А сеча будет здесь!»

Дир, Глен, Мути, как по команде, посмотрели на ярчайшую красоту земли, которую защищали столько лет от половцев и печенегов, от хазар и древлян, и не могли произнести ни слова. Слезы стояли в их глазах, а неповоротливые мысли комом торчали в глотках. Что должна была сказать им сейчас эта земля? Земля полян, древлян и северян, земля, по которой вихрем пробегали угорские конники и хазарские всадники; земля, которая рыдала от воя чужеземцев вместе со своими поселенцами и укрывала их как могла и чем могла кормила. Ты стала ли им матерью-землею, Киевская земля? Если да, то должна спасти их! А ежели — нет? Ты позволишь создать на память об этих удалых ратниках Киева курган поминальный?

И зашумела в ответ дубрава, со стоном опуская до земли раскидистые ветви с плодами. И запели иволги с сойками в кленовой роще, воспевая и оплакивая подвиги Аскольда с Диром и его неугомонных ратников. И слушали могучие богатыри Киева песню желней, щур, ласточек и скворцов, что подхватили начальный запев иволг и соек и разнесли повсюду печальный плач легкокрылых пернатых по ранней смерти правителей Киева.

Аскольд отвернулся от раскидистого, пышнолиственного берега, наполненного звенящим, горьким, заливистым плачем птиц и ароматом прощального дыхания земли, и нетерпеливо спросил у одного из дозорных:

— Где ладьи новгородских купцов?

— Отсюда не видать, князь, — оторопело ответил дозорный, опираясь на копье, и хриплым голосом пояснил: — Надо немного пройтить вдоль реки…

— Уйди с дороги, — зло приказал ему Аскольд, и, когда дозорный неуклюже посторонился, князь первым ступил на тропу своей смерти.

Олаф в ожидании Аскольда и Дира снова и снова всеми силами стремился заглушить в себе зов совести. «Пусть боги знают, что я намерен убрать со своего пути волохов, осевших в Киеве и самолично называющих себя князьями! — окрепнув духом, подумал он и подхлестнул себя самым решительным доводом: — Я не позволю распасться моей дружине из-за их алчных походов, превращающих войско киевских князей в разбойников.