— Он мог, держась одними ногами за круп лошади, на скаку срубить саклю, затем схватить ягненка, посадить его на свое седло и при этом выдержать сражение на косой сабле! — говорила Экийя, пытаясь заразить своими рассказами сына и поднять в нем воинственный дух.

Но Аскольдович, глядя на нее черными проницательными глазами, не улыбался и не загорался, а морщил лоб и устало спрашивал:

— Непонятно мне, как же дед Арпад попал впросак в битве с волохами? И как же ты, мать, в Киев попала?

Экийя глубоко вздыхала:

— Это твой отец во всем виноват. Он был моложе, сильней и хитрей деда Арпада. Он захватил… нет, он обошел войско мадьяр с тыла, захватил обоз с нами, женщинами и детьми, и со спины напал на твоего деда.

Но Аскольдович и в это не поверил.

— Старый мадьяр-конюший говорил мне, что оборонная цепь ваших кибиток была крепка и что никто не смог бы ее пробить, ежели бы., среди женщин не нашлось предательницы, — хмуро проговорил юноша, стараясь цепким взглядом своих черных глаз не отпускать лица матери.

Экийя снова глубоко вздохнула.

— Я не знаю, сынок, что там тебе наплел этот старик конюший. Я только знаю, что мы сидели в кибитке отца, укрытые чадрою до маковки, и дрожали от страха… Затем вдруг резкий толчок в кибитку; кто упал, кто заплакал…

— Это была ты, мать, — громко прервал Аскольдович лживый рассказ матери и с презрением посмотрел ей в глаза. — Что тебя толкнуло на это? — спросил он таким тоном, будто знал все-все о ней и имел полное право судить ее поступки.

Экийя встала.

— Это клевета! — сурово проговорила она и с угрозой сказала: — Ежели ты в свою душу пустил этот ядовитый сказ конюха…

— Не старайся, мать! Ты видела моего отца намного раньше и мгновенно сделала выбор. Почему ты свое родное племя положила к ногам Аскольда?

— Но он стал твоим отцом, сынок! Он дал тебе жизнь! — упавшим голосом проговорила Экийя, не зная, как дальше вести себя с ним.

— Я не об этом! Я о твоей способности предавать! Сначала родное племя, затем любовь моего отца, а потом и меня?! — голос Аскольдовича сорвался.

Экийя метнулась к двери и закрыла ее на засов.

— Сынок! Сынок! — горько воскликнула Экийя. Она то обнимала сына, пытаясь пригладить его ершистый затылок, то отодвигалась от него и смотрела зорко, будто пытаясь проникнуть в его неокрепшую душу.

— У тебя завтра тяжелый день, сынок, а ты заражен духом мести. Твой отец был великим человеком, он покорил много народов и стран. Он хотел испытать себя и в христианстве, отойти от язычества, но переоценил свои силы, сынок, а это очень опасно. Боги распорядились так, что твой отец пал от руки Олафа. — с горечью сказала Экийя и заплакала. — Я думала, что люблю твоего отца. Он был первым моим мужчиной… Может быть, завтра договорим, сынок?

— Я хочу все узнать сегодня, мать! Может быть, завтра я упаду с коня и сломаю себе шею. Говори все сейчас! Я должен понять тебя! — Тон, которым Аскольдович говорил с матерью, был резким и жестким, но Экийя поняла, что врать ему не только бесполезно, но и опасно. Она сжала кулаки и так же жестко, как и он, проговорила;

— Да, я предала своего отца Арпада, ибо он был больше зверем, чем человеком! Видят боги, я не хотела этого говорить! Он так бил мою мать, так часто бросал ее ради своих пьяных оргий и дешевых наложниц, что я решила при первой же возможности отомстить ему. А кто еще мог защитить мою мать? Она умерла в сорок лет, когда тебе была лет шесть. Она знала, что я пошла расцеплять кибитки… Тогда она решила, что лучше ничего и придумать нельзя, ибо мы обе считали, что наша смерть — это наше спасение. A-а, все позади… Аскольд был хорошим мужем и отцом. Он очень любил тебя! Но пришел Новгородец-русич, которому боги позволили сделать так, чтобы твой отец ступил на роковую тропу. Так говорит верховный жрец! А завтра, сынок, ты победишь Рюриковича во всех состязаниях!

— Что было дальше, мать? — сурово спросил Аскольдович, и по спине Экийи пробежал холодок: «Неужели и про Айлана ему кто-то сказал? Чтоб отсох язык у того, кто пошел на это!»

— А дальше нас не убил Новгородец-русич, и я… я хотела бы его ненавидеть, но он не разрушил город, а начал строить его сам, своими руками, он так старался искупить свою вину передо мной…

— Неправда, мать! Ты сама его всюду искала…

— Сынок! Я люблю его, как никого и никогда не любила, — так искренне и так яростно сказала Экийя, что Аскольдович широко раскрыл глаза, и язвительные слова замерли у него на устах.

— Если бы ты, сынок, был таким, как он, я была бы самой счастливой матерью! — плача, проговорила Экийя.

Аскольдович молчал.

— Всю жизнь, сынок, одним днем не измерить и не понять, хотя бывают и знаменательные дни. Такой день, как завтрашний, должен будет показать тебе, чего стоишь ты как воин и как мужчина! Завтра ты познаешь не только состязательную доблесть воина, но и женщину, и я очень прошу тебя, будь милосерден с ней!

Я хочу, чтобы завтра, сынок, ты стал настоящим мужчиной, — тихо проговорила Экийя и примирительно попросила: — Сдюжишь с Рюриковичем?