— Ничуть. Я слышала, ты с моей тетей имел милую беседу, — говорю я язвительно, перебираясь на диван. Скидываю обувь, подбираю под себя ноги.

— А я все думал, скажет она тебе или нет.

— А сам почему не сказал?

Джош пожимает плечами. В общении друг с другом мы постоянно то пожимаем, то передергиваем плечами. Наверно, потому я в конце концов и решила заговорить с ним. Просто плечи устали.

— И что она сказала? — интересуется Джош, плюхаясь на диван рядом со мной.

— Чтоб я не держала ее за дуру.

— То есть тебе нельзя сюда приходить?

— Вовсе нет. Она не запретила. Просто требует, чтобы я сообщала ей о своем местонахождении. Пока я пишу ей эсэмэски, она шуметь не станет.

Истинная правда. Марго усадила меня, прочитала лекцию, отругав за то, что я ее ни во что не ставлю. Втолковала, что, если со мной что-нибудь случится, на нее падет гнев моей мамы — миниатюрной женщины ростом пять футов три дюйма [12] , которая способна нагнать страху и на неустрашимого воина. Но Марго, да хранит ее Господь, не имела ни малейшего намерения загонять меня в угол правилами и ультиматумами и поступила мудро, ведь я все равно не стала бы им подчиняться. Не в знак протеста и не потому, что я не хочу жить по чужой указке. Просто я не могу лишить себя возможности бывать в этом гараже.

— Послушай, Эм, — сказала она, — я не наивна. Я тоже была молода. Мне тридцать два, и в моем арсенале есть целый список историй, которые я ни за что не расскажу своей матери. А будь моей матерью Шарлотта, этот список был бы длиннее, так что поверь мне, я все понимаю. Но и ты должна понимать, что я несу за тебя ответственность. А еще я тебя люблю. — Думаю, здесь я поморщилась, но она, будто не заметив этого, продолжала: — Скоро тебе стукнет восемнадцать, и я знаю, что бесполезно запрещать тебе что-то, но, будь добра, из уважения ко мне сообщай, где и с кем ты находишься и чем занимаешься. Если будешь ставить меня в известность, мы с тобой будем жить мирно. Если нет, я не колеблясь посажу тебя в автобус и отправлю назад к матери.

Она не преминула добавить, что я, на ее взгляд, умная девочка, а умные девочки часто совершают глупейшие поступки. Потом обняла меня и сказала, что я могу доверить ей что угодно и она не станет меня осуждать. Думаю, она намекала на разговор о сексе.

Я тоже обняла ее, потому что только так могла выразить ей свою благодарность за то, что мне не пришлось с боем отстаивать свое право видеться с Джошем. Марго не собиралась препятствовать нашему с ним общению, тем самым усложняя мне жизнь. И слава богу. В моей жизни сложностей и без того хватает.

— Как ты научился готовить? — Сегодня вечером ее раскачивающиеся ноги свешиваются с моего кухонного стола, а не с верстака. Теперь она постоянно ужинает здесь. Иногда помогает готовить. Иногда просто наблюдает. И всегда болтает.

Я открываю дверцу шкафа над холодильником, куда мама составила все свои поваренные книги. Она смотрит на забитую книгами полку. Вообще-то, я заглядываю только в несколько — из тех, что на виду: шкаф довольно глубокий, книги стоят в три ряда.

— Ты научился готовить по поваренным книгам? — Она вскидывает брови.

— Многие так постигают кулинарное искусство, разве нет?

— Во всяком случае, не многие семнадцатилетние парни.

— Думаю, многие семнадцатилетние парни вообще не учатся готовить.

Эта моя фраза остается без ответа. Я сказал это не для того, чтобы ее смутить, но, думаю, она смущена, потому что воцаряется молчание. Пауза, которую, как считает каждый, необходимо заполнить, но никто не может это сделать, потому что все пытаются придумать, что сказать. И вот, пока все сидят и раздумывают, пауза затягивается, и уже не найти таких слов, которые не усугубили бы неловкость. Все уместные фразы растворяются в молчании, пока идут поиски подходящих слов.

— Если получится фигово, можно заказать пиццу. — Молчанию ее не победить. Оно ее ничуть не пугает. Полагаю, если больше года не разговаривать ни с одной живой душой, волей-неволей научишься манипулировать напряженными паузами.

— Фигово не получится, — отвечаю я.

— Уверен? — с ехидцей уточняет она.

— Ты помираешь с голоду?

— Как ни странно, нет. Однако это выглядит как-то сомнительно. — Она взглядом показывает на разделочную доску, что лежит передо мной.

— Овощи?

— Ну да.

— Тебе сколько лет? Восемь? — спрашиваю я.

— А тебе сколько? Сорок? — парирует она.

— Фигово не получится, — повторяю я. — Доверься мне. Я не первый день стряпаю.

— А сколько уже?

— Три года, плюс-минус. — Примерно с тех пор, как дедушка тяжело заболел и больше не мог стоять у плиты. Тогда же я научился пользоваться стиральной машиной и опорожнять пылесос.

— С четырнадцати лет? Что тебя сподвигло?

— Надоело каждый вечер жрать на ужин хлопья из коробки. В один прекрасный день достал поваренные книги и стал читать.