— Это совпадение кажется мне удачным. — Президент улыбнулся, протер губы салфеткой, оставив капельку масла на наполеоновском подбородке.

— Как давно это было. — Айда жила сегодняшним днем, если вообще отдавала себе отчет во времени.

— Но если заглянуть далеко вперед, то через тридцать восемь лет ты станешь, как твой отец, государственным секретарем.

— Это будет, — Маккинли сделал паузу не столько для подсчета, сколько изумившись полученной дате, — в тысяча девятьсот тридцать девятом году. Какими мы станем тогда?

— Мы уйдем, дорогой. Мы отправимся на небо к крошке Кэти. И избавим всех от нашего присутствия. — Миссис Маккинли отложила салфетку. — Мы будем пить кофе в Овальной гостиной. — Президент помог ей встать, Каролина и Дел сопровождали державную чету с обеих сторон. — Я рада, что вы с Делом поженитесь. — Так Айда дала свое благословение и назначению, и браку. Каролина искренне порадовалась за Дела. Поженятся они или нет, она желала ему добра и понимала, что это был величайший день в его жизни. Как Линкольн возвысил молодого Джона Хэя из массы никому не известных людей и ввел в историю, так теперь Маккинли возвышал его сына.

В Овальной гостиной уже был накрыт кофейный столик.

— Когда ты приступишь к своим новым обязанностям? — Каролина помогла президенту усадить еле державшуюся на ногах Первую леди в зеленое вельветовое кресло.

— Осенью, — сказал Дел.

— После моей поездки по стране. — Маккинли медленно покачивался в зачехленном кресле-качалке, как бы помогая должным образом разместить в необъятном желудке обильный обед. — Мне рассказать отцу или ты предпочитаешь сделать это сам?

— Лучше вы, сэр.

— Нет, — твердо сказала Каролина. — Дел обязан сам хоть раз открыться отцу.

— Твоя дама — прирожденный политик. — Это был высочайший комплимент, на который был способен Майор. Он улыбнулся Каролине, и ее вновь поразила красота его простого лица. С годами добрый нрав не сделал внешность президента скучной и заурядной, напротив, от него стало исходить почти божественное сияние — почти, потому что, в отличие от богов, в Уильяме Маккинли не было ни гнева, ни злобы, ни зависти к счастью смертных, а только постоянное благостное сияние уютного нимба вокруг крупной головы, а его закругленный подбородок отражал полуденное солнце в масляном пятнышке, которым он был помечен, словно священным бальзамом.

Николэя усадили у камина в кресле с прямой спинкой. Потертый клетчатый плед закрывал нижнюю часть того, что скоро должно было превратиться в скелет, но уже сейчас выглядело именно так. Неухоженная длинная седая борода. Почти ослепшие глаза, прикрытые от солнца зеленым козырьком. Хэй не находил в старике ничего от молодого секретаря, который убедил президента Линкольна взять с собой юного Джонни Хэя в Вашингтон в качестве помощника. «Мы не можем взять с собой весь Иллинойс», — жаловался Линкольн. Но Хэй все же стал сотрудником Белого дома, кабинет и кровать он делил с Николэем, который был пятью годами его старше. Позже, по завершении героической эпохи — Хэй всегда воспринимал ее как американскую Илиаду, — они вместе в течение десяти лет писали историю Линкольна. Затем Николэй получил синекуру в виде должности судебного исполнителя Верховного суда, вскоре заболел и вышел в отставку. Теперь он жил с дочерью в маленьком доме на Капитолийском холме, на обочине американского настоящего, но в центре его прошлого.

Хотя Николэй нисколько не напоминал человека, которым он когда-то был, Хэй, несмотря на свои многочисленные недуги, по-прежнему ощущал себя тем юношей Джонни Хэем из прошлого, который просто приклеил бороду и загримировался под престарелого государственного мужа и тем обманул всех, кроме самого себя. Он знал, что обречен навсегда быть таким, каким он был — молодым и желанным — и, слово, которое он не любил, — очаровательным, даже когда приходилось очаровывать собеседников.

— Надеюсь, твоя работа продвигается, — Хэй показал на письменный стол, где лежали кипы книг и бумаги. Николэй писал еще одну книгу о Линкольне, сделав недавно перерыв для путешествия по Нилу.

— Пытаюсь работать. Но голова уже не та. — Хэя всегда поражало, что Николэй, баварец по происхождению, так и не избавился от немецкого акцента.

— Не только у тебя.

— О тебе этого не скажешь, Джонни. — За спутанной бородой короля Лира мелькнула улыбка молодого Николэя. — С годами ты становишься все более похож на лисицу…

— Лисица тоже уже не та, Нико. Собаки почуяли ее след. Я слышу рожки охотников. — Хэй всегда был мастером элегических метафор.

— Ты можешь спрятаться в норе. — Николэй трясущейся рукой натянул на себя плед. Рука была белая, бескровная, мертвая. — Я рад за твоего мальчика.

Хэй согласно кивнул, спрашивая себя, почему его это не радует. В последнее время, после Претории, сын нравился ему, как никогда раньше, но он никак не мог смириться с тем, что сын станет таким точным и очевидным его замещением. Когда сын начал восхождение по лестнице славы, отец должен будет освободить ему сначала место наверху, а затем и саму лестницу.

— Дел далеко пойдет, — сказал он. — Я никогда не думал, что в нем есть нужные для этого качества, но президент увидел и видит. Дел стал президенту как сын.