— Это будет кошмар. — Клара отложила в сторону «Вашингтон пост». Мягкое бледно-лунное лицо озарило Хэя. — Трены, — сказала она и вздохнула.

— Кажется, у тебя на уме путешествия. Но никаких поездов в нашем расписании в ближайшее время не значится, каким бы кошмарным оно ни было.

— Сегодня прием. Там. — Она показала рукой в сторону Белого дома. — Дамы. Все до единой. С тренами. В этом году. — Паузы заполнялись задумчивым пережевыванием кукурузного хлеба из муки специального грубого помола, что поставляла мукомольня Пирса неподалеку от ручья Рок-крик.

— Платья с тренами, — сообразил наконец Хэй. — Но что в этом плохого?

— Ты представь себе эту давку и тысячу дам с трехметровыми шлейфами.

— И так будет весь двадцатый век.

— Миссис Маккинли сказала, что она непременно будет. — Клара вздохнула. — Я заметила, что она лучше всего себя чувствует, когда всем другим неудобно. Зеленая гостиная на прошлой неделе была натоплена сверх всякой меры. Две дамы упали в обморок. Но миссис Маккинли выглядела замечательно и долго не уходила.

— Тепличный цветок. Какая должно быть ужасная жизнь у этой супружеской пары. — Хэй сам удивился этому своему замечанию. Он взял за правило никогда не рассуждать о личной жизни других, особенно с Кларой, неизменно выступавшей в роли судьи, взвешивающего любые, даже ничтожные свидетельства и слухи на весах собственного безукоризненного правосудия.

— Наверное, они даже не подозревают, что несчастны. — Клара поднесла к глазам салфетку, изображая из себя слепое Правосудие, и огласила свой приговор. — Они по-прежнему горюют по ребенку, которого потеряли. Но мне кажется, что это хотя бы дает им вечную тему для разговора. Она его боготворит. А он… — Клара сделала паузу, словно предоставляя Хэю возможность высказаться в качестве свидетеля со стороны мужчины.

— По-видимому он ей верен. Во всяком случае, никого другого у него нет.

Клара начала хмуриться: неверность в браке раздражала ее даже сильнее, чем плохо управляемый дом. Хэй тихо добавил:

— Милая, я же говорю о друзьях, будь то мужчины или женщины. Майор кажется мне очень одиноким, и это делает его похожим на президента.

— Но он же и есть президент.

Хэй улыбнулся, стряхнул с бороды хлебную крошку.

— Когда я произношу слово «президент» с такой интонацией, со значением, я имею в виду только одного человека.

— Мистера Линкольна. Как жаль, что я его не знала.

— Мне тоже жаль. — Хэй попытался зрительно представить себе Старца, но сумел вспомнить лишь посмертную маску у себя в кабинете. Линкольн стерся в его памяти из-за слишком частых или, напротив, чересчур редких размышлений о нем.

— Но его ведь никто не знал, кроме миссис Линкольн, а она зачастую была не в своем уме; Майора же не знает вообще никто…

— Даже этот стервец Ханна?

— Стервец Марк Аврелий Ханна в особенности. Нет, мистер Маккинли все сделал сам, — улыбнулся Хэй.

Клара бросила на него пронзительный взгляд. Ей не нравилось, когда ее оставляли в неведении. Всякий раз, когда она видела мужа улыбающимся при воспоминании о каком-нибудь разговоре или репетирующим фразу, которую он когда-нибудь произнесет, она требовала: «Расскажи! Чему ты улыбаешься? Это наверное очень смешно». Теперь она спросила:

— О чем ты подумал?

— Я подумал о том, что сказал Майор третьего дня вечером. Мы были с ним наверху, в Овальном кабинете, и он сказал мне: «Начиная с Мексиканской войны 1848 года и вплоть до 1898 года мы как нация пребывали в глубокой спячке. В смысле международных дел. Мы наслаждались самоизоляцией. Теперь все изменилось. Мы — повсюду. К нам относятся теперь с уважением, которого не было, когда я вступил в должность».

— Наверное, это справедливо, — заморгала глазами Клара.

— Но чего тут смешного?

— А улыбнулся я вот чему. Когда я напомнил ему, что он сначала намеревался предоставить Филиппинам независимость, он сказал, что это никогда не входило в его планы. С самого начала он хотел завладеть всем. Когда я напомнил о его беседе с господом богом, он улыбнулся мне своей загадочной улыбкой добренького Борджиа.

— Он еще более велик, чем Линкольн?

— Он… появился в нужный момент, и это в каком-то смысле поднимает его на один уровень с Линкольном. — Хэй взял со стола «Вашингтон трибюн». Заголовок возвещал о пожаре в платной конюшне в Арлингтоне. — Наша вероятная невестка зациклилась на пожарах.

— Надеюсь, она ограничится лишь этими вспышками огня, — сурово сказала Клара.

— А мне нравится то, что она делает, — сказал Хэй, проникшийся к Каролине симпатией. — Мне кажется, Делу повезло.

— Пожалуй, она и мне нравится. Но она не такая, как мы. Она все-таки француженка.

— Так ли уж страшны французы? Вспомни месье Камбона.

Все годы их брака Клара раздиралась между желанием знать все о годах жизни Хэя в Европе, с одной стороны, и убеждением, что ей следует сторониться любого знания о грехе с другой. Она колебалась между природным любопытством и строгостью убеждений. Колебалась она и в эту минуту.